земли, самовар и отрез на платье жене. Вы тоже так считаете?
Гуляков едва сдерживается:
— Я сам из простых казаков. Еще раз повторяю: готов приложить все силы и умения в рамках уставов и уложений…
Нарком, казалось, уставший агитировать орденоносца и патриота, зевнув, замечает:
— Алексеев, Корнилов, Деникин — тоже не князья, из крестьян. Ладно, не буду от вас требовать обещания учить наизусть труды Маркса. Знаете, вот писатель Бунин сразу все понял и точно сказал: «Быть такими же, как они, мы не можем. А раз не можем, конец нам». И точно: конец вам. Кто против нас — разотрем по мостовой, как матрос соплю…
— Не сомневаюсь.
— Ротмистр, а знаете, вон в Одессу ЧК выписала специалиста, негра Джонсона. Тот сразу сказал: мягкотелые вы тут все. И своих подручных быстро исцелил от гуманизма, никаких нравственных глупостей в головах не осталось. Даже сам Джонсон их опасаться стал, такая лютая смена выросла, кровь в буквальном смысле пьют. В том, что пролетариат добивает правящий класс, нет ничего безнравственного. Беспощадность есть высшая революционная гуманность. Пощадить врага — это проявить слабость, а со слабыми не о чем разговаривать. Держите это в голове, когда будете на мушку своих бывших коллег брать…
Он гогочет и панибратски шлепает Гулякова ладонью по колену. Тот интересуется:
— Ваш Ленин тоже так думает? Говорят, он большой гуманист…
Троцкий суровеет лицом и зачем-то отодвигает пустую рюмку на самый край стола:
— Александр Иванович, Ленин теперь — и ваш тоже, не забывайтесь.
— Какие задачи я буду выполнять?
Нарком вздыхает:
— Да ничего для вас нового. Перед вами — неприятель. Победа над ним означает похвалу командиров и, возможно, некие материальные блага. Но это еще заслужить надо. Поедете в Туркестан. Для начала получите роту, а там поглядим. Давайте на посошок, товарищ Гуляков. Предлагаю тост за ваше трезвое решение влиться в наши ряды. А то не влились бы, сбежали по дороге — глядишь, с супругой неприятность какая случилась. Всякое бывает, время неспокойное. Как, она, кстати, здорова?
Гуляков бледнеет:
— Благодарю вас, с ней все в порядке.
— Ну, вот и славно. Кстати, в Туркестане — змеи, пауки и прочая нечисть, ее дамы терпеть не могут. Так что не вздумайте тащить жену с собой, да еще с ребенком. Мы проверим. Я вас более не задерживаю…
В приемной адъютант буквально поймал за рукав шинели Гулякова, который хотел как можно быстрее уйти:
— Товарищ Гуляков, личное оружие получите. Мало ли, вдруг что в дороге. Вот с этим (подает бумагу с печатью) идете на первый этаж, найдете вход в подвал, там оружейная комната.
Гуляков выходит в коридор, а адъютант просится к Троцкому с докладом.
— Товарищ нарком, разрешите? Это весьма срочно.
— У тебя десять минут. Что там?
— Депеша из Кронштадта. Вопреки вашему личному указанию, капитан первого ранга Щастный отказывается нанимать людей для работ по уничтожению кораблей Балтийского флота. Заявил буквально следующее: «Не для того я спас от сдачи немцам две сотни кораблей, чтобы сейчас за тридцать серебренников нанимать иуд искариотов для уничтожения судов».
Троцкий грохает кулаком по столу, но говорит неожиданно мягко и вкрадчиво:
— Предать суду Революционного трибунала за преступления по должности и контрреволюционные действия. За то, что сеет панику и выдвигает свою кандидатуру на роль спасителя. Этот Щастный — враг не только флота, он — враг народа!..
Гуляков выходит из здания, останавливается на ступеньках, смотрит в серое небо. Во рту у него появляется противный привкус, отчего хочется прополоскать рот. Калмык-часовой медленно поворачивает голову, разлепляет губы, и на его лице расплывается жутковатая улыбка.
* * *
И вот снова Москва. Поезд из Питера еще не остановился, а Гуляков, путаясь в шинели, уже спрыгивает с подножки и спешит к зданию вокзала. Из вещмешка за его спиной торчит голова большой куклы с косичками.
…Знакомый дом, подъезд. Ротмистр сидит на краю широкого подоконника на лестничной площадке возле квартиры Александры. На подоконнике — вещмешок с куклой. Расстелена газета, на ней — очищенная луковица, куски нарезанного хлеба. Гуляков кортиком ест из банки консервы. Жует механически — принимает пищу.
Его мысли прерывает звук выстрела где-то на верхних этажах, истошный женский крик, затем еще выстрел. Спустя несколько секунд доносятся шаги спускающихся по лестнице людей.
Гуляков отставляет банку, нащупывает в кармане маузер, но не вытаскивает его. Берет кортик боевым захватом, острием к себе, и прячет в рукав шинели. На лестнице появляются идущие гуськом трое разномастно одетых мужиков. Впереди — в кожанке и фуражке с красной звездой, с маузером на поясной кобуре. Двое сзади (один в шинели и папахе, другой — в ватнике и в дорогой меховой шапке) тащат по объемистому мешку, в них что-то мелодично звякает.
Поравнявшись с Гуляковым, мужик в кожанке приостанавливается, переворачивает фуражку звездой назад и глядит на Гулякова:
— Ты кушай, солдатик, кушай. А то документы проверим, аппетит испортим…
Гуляков стискивает зубы, но сдерживается: еще не хватало подъезд, где жена с ребенком живут, кровищей изгваздать. Троица, гогоча, уходит, так и не узнав, как им повезло.
Ротмистр бросает кортик в вещмешок, завязывает его и идет вниз. На улице смотрит вверх на темные окна квартиры Александры, закидывает вещмешок на плечо и идет по мостовой, освещаемой тускло горящим одиноким фонарем.
* * *
«Палеонтологический музей сегодня закрыт», — гласит картонка, висящая на дверной ручке. Гуляков дергает дверь, она распахивается. Ротмистр останавливается посреди зала, оглядывается. Под стеклами на витринах — кости, камни и окаменелости, бивни и ребра неизвестных древних тварей.
В углу — скелет динозавра метра под два высотой. На его череп напялена буденовка, на клыках нижней челюсти на веревке висит табличка, на которой коряво начертано: «Красная наука — самая зубастая в мире!»
Откуда-то из-за груды ящиков раздается женский голос:
— Это вы меня спрашивали?
Гуляков оборачивается и видит одетую в строгий костюм даму в очках со шваброй в одной руке и ведром в другой.
— Я — Ангелина Ламберт. Чем могу быть полезна?
— Здравствуйте. Гуляков, Александр Иванович, муж Саши. Вы не знаете, где она, и где ребенок? Я вернулся из Питера ночью, вместо четырех дней обернулся за два, спешил. Мне завтра отбывать в Туркестан по назначению. А дома — никого…
Ангелина, как-то сразу осунувшись, сует швабру в лапы динозавра.
— Пойдемте, присядем.
Стул, предложенный Гулякову, зашатался, ножка подломилась, смотрительница конфузится:
— Простите, ради бога, тут все обветшало. Прислали нового директора под Рождество. Артиллерист без руки — бомбой оторвало. Говорю ему: давайте мебель хотя бы обновим для гостей,
