Читаем без скачивания Алмазная колесница. Том 1 - Борис Акунин

— Ради удовольствия вновь видеть вас у себя я на все готов. Но что вам так дался Фандорин?

— Не в нем дело, — доверительно понизила голос Лидина. — Это так, пустое любопытство. Если угодно, каприз. Просто мне сейчас очень одиноко, хочется почаще бывать в обществе. Я вам не говорила: я ухожу от Жоржа.

Генерал понял доверительность. Оглянувшись на свою мымру-жену, немедленно предложил завтра отобедать за городом, но это Гликерия Романовна быстро исправила. В сущности, старику было совершенно достаточно слегка пококетничать с молодой привлекательной женщиной, а насчёт обеда у «Яра» это он сказал уж так, по привычке, как отставной гусарский конь, что стучит копытом, заслышав дальний звук трубы.

Назавтра Фандорин, хоть и с опозданием, но явился. Больше от него, собственно, ничего и не требовалось — в своих чарах у Лидиной никаких сомнений не было. А выглядела она нынче не хуже, чем вчера. Даже ещё лучше, потому что придумала надеть расшитую мавританскую шапочку, спустив с неё на лицо прозрачную, совершенно неземную вуальку.

Стратегию выбрала самую простенькую, но безошибочную.

Сначала не смотрела на него вовсе, а была любезна с самым красивым из гостей — конногвардейцем, адъютантом генерал-губернатора.

Потом, с неохотой уступив просьбам хозяина, исполнила смелый романс г-на Пойгина «Не уходи, побудь со мною», сама себе аккомпанируя на рояле. Голос у Гликерии Романовны был небольшой, но очень милого тембра, на мужчин действовал безотказно. Выпевая страстные обещания «утолить и утомить лаской огневою», смотрела поочерёдно на всех мужчин, но только не на Фандорина.

Когда, по её расчёту, предмет должен был уже созреть — то есть достичь нужного градуса заинтригованности и уязвленности, Лидина приготовилась нанести завершающий удар и даже направилась было к козетке, на которой одиноко сидел Фандорин, но помешал хозяин.

Подошёл к гостю и завёл дурацкие служебные разговоры. Стал нахваливать какого-то железнодорожного штабс-ротмистра Лисицкого, который давеча явился с очень интересным предложением — учредить постоянный пункт на городской телефонной станции.

— Отличная идея пришла в голову вашему подчинённому, — рокотал генерал. — Вот что значит жандармская косточка! Не штафирки из Департамента додумались, а наши! Я уж распорядился выделить необходимую аппаратуру и особую комнату. Лисицкий говорил, что идея телефонного подслушивания принадлежит вам.

— Не «подслушивания», а «прослушивания». К тому же штабс-ротмистр с-скромничает, — недовольно сказал Фандорин. — Я здесь ни при чем.

— Быть может, одолжите мне его на первое время? Дельный офицер.

Вздохнув, Лидина поняла, что штурм придётся отложить до более удобного момента.

Он настал, когда перед трапезой мужчины по новомодному обычаю вышли в курительную комнату. К этому времени Гликерия Романовна окончательно утвердилась в положении царицы вечера, а у предмета, конечно, не осталось ни малейших сомнений, что он — наименее привлекательный из всех присутствующих кавалеров. Судя по тому что Фандорин украдкой поглядывал на часы, он уже не ждал от суаре ничего приятного и прикидывал, когда будет прилично ретироваться.

Пора!

Стремительно (тут уж медлить было незачем) она подошла к седоватому брюнету, попыхивавшему ароматной сигаркой, и объявила:

— Вспомнила! Вспомнила, где я вас видела! У взорванного моста. Такое необыкновенное лицо трудно забыть.

Следователь (или как он там в своём ведомстве назывался) вздрогнул и уставился на Лидину чуть сузившимися голубыми глазами — надо признать, очень шедшими к подёрнутым серебром волосам. Ещё бы ему не вздрогнуть, от этакого комплимента, и к тому же совершенно неожиданного.

— В самом деле, — медленно произнёс он, поднимаясь. — Я тоже п-припоминаю. Вы, кажется, были не одна, а с каким-то военным…

Гликерия Романовна небрежно махнула:

— Это мой приятель.

Заводить разговор про Васю было рано. Не то чтоб у неё имелся какой-то заранее выработанный план действий — она слушалась одного лишь вдохновения, но мужчине ни в коем случае нельзя показывать, что тебе от него что-то нужно. Он должен пребывать в уверенности, что это ему кое-что нужно, и в её воле — дать это заветное кое-что или не давать. Сначала нужно заронить надежду, потом отобрать, потом снова пощекотать ноздри волшебным запахом.

Умная женщина, которая хочет привязать к себе мужчину, всегда чувствует, какого он типа: из тех, кого в конце концов придётся накормить, или тех, кто должен оставаться вечно голодным — послушней будет.

Рассмотрев Фандорина вблизи, Лидина сразу поняла, что этот не из платонических воздыхателей. Если долго водить за нос, пожмёт плечами и уйдёт.

Тем самым вопрос переходил из фазы тактической в нравственную и, если без экивоков (а Лидина всегда старалась быть с собою предельно честной), мог быть сформулирован следующим образом: возможно ли дойти во флирте с этим человеком до самого конца — ради Васиного спасения?

Да, она была готова к этой жертве. Почувствовав это, Гликерия Романовна испытала нечто вроде умиления и тут же принялась оправдывать подобный поступок.

Во-первых, это будет не разврат, а чистейшей воды самоотверженность — причём даже не из-за страстной влюблённости, а из-за бескорыстной, возвышенной дружбы.

Во-вторых, так Астралову и надо, он заслужил.

Конечно, если б Фандорин оказался жирным, с бородавками и запахом изо рта, о таком жертвоприношении не могло бы идти и речи, но англизированный следователь был хоть и немолод, но вполне привлекателен. И даже более чем привлекателен…

Весь этот вихрь мыслей пронёсся в голове Лидиной за секунду, так что сколько-нибудь заметной паузы в разговоре не образовалось.

— Я видела, вы нынче не сводили с меня глаз, — сказала она низким, вибрирующим голосом и коснулась его руки.

Ещё бы! Она всё делала для того, чтобы гости не забывали о ней ни на минуту.

Брюнет возражать не стал, честно наклонил голову.

— А я на вас не смотрела. Совсем.

— Я з-заметил.

— Потому что боялась… У меня ощущение, что вы появились здесь не просто так. Что нас свела судьба. И от этого мне стало страшно.

— С-судьба? — переспросил он со своим едва заметным заиканием.

Взгляд у него был какой надо — внимательный и, кажется, даже оторопевший.

Лидина решила не тратить времени попусту. Чему быть — того не миновать. И — бесшабашно, как головой в омут:

— Знаете что? Уедем отсюда. К черту ужин. Пускай сплетничают, мне всё равно.

Если Фандорин и колебался, то не более чем мгновение. Глаза сверкнули металлическим блеском, голос прозвучал сдавленно:

— Что ж, едем.

По дороге на Остоженку он вёл себя непонятно. Руку не сжимал, поцеловать не пытался, даже не разговаривал.

Гликерия Романовна тоже молчала, пытаясь сообразить, как лучше себя вести с этим странным человеком.

И отчего это он так напряжён? Губы плотно сжаты, не сводит глаз с извозчика.

О, да в этом омуте, кажется, черти водятся! Она ощутила внутри сладкое замирание и рассердилась на себя: не бабься, это тебе не романтическое приключение, нужно Васю спасать.

В подъезде Фандорин повёл себя ещё удивительней.

Пропустил даму вперёд, но сам вошёл не сразу, а после паузы и как-то очень уж стремительно, чуть ли не прыжком.

По лестнице взбежал первым, руку при этом держал в кармане пальто.

А может быть, он того, испугалась вдруг Лидина. Как теперь говорят, с кукареку в голове?

Но отступать было поздно.

Она открыла дверь ключом.

Фандорин отстранил её и скакнул вперёд. Развернулся, прижался спиной к стене прихожей. Быстро повёл взглядом влево, вправо, наверх.

В руке у него чернел непонятно откуда взявшийся маленький пистолет.

— Что это с вами? — воскликнула не на шутку перепугавшаяся Гликерия Романовна. Сумасшедший следователь спросил:

— Ну и где же он?

— Кто?

— Ваш любовник. Или начальник. Право, уж не знаю, в каких вы с ним отношениях.

— О ком вы говорите? — в панике пролепетала Лидина. — Я не пони…

— О том, чьё задание вы исполняете, — нетерпеливо перебил Фандорин, прислушиваясь. — Штабс-капитан, ваш попутчик. Ведь это он велел вам меня сюда заманить. Но в квартире его нет, я бы почувствовал. Где же он?

Она вскинула руку к груди. Знает, всё знает! Но откуда?

— Вася мне не любовник, — скороговоркой сказала она, не столько осознав, сколько почувствовав, что сейчас нужно говорить правду. — Он мой друг, и я действительно хочу ему помочь. Где он — не спрашивайте, этого я вам не скажу. Эраст Петрович, милый, я хочу просить вас о милосердии!

— О чем?!

— О милосердии! Человек совершил оплошность. Пускай с вашей военной точки зрения она считается преступлением, но это всего лишь рассеянность! Разве можно за рассеянность карать так строго?