Стоит ли говорить, что я не мог относиться равнодушно к тому, что у нас происходило, — были моменты, когда в нашей хижине царила атмосфера настоящей киностудии.
Бобровый дом теперь стал уже вполне жилым, и казалось, что там теперь делать нечего, однако бобры продолжали настойчиво достраивать его каждое Лето. В настоящее время, когда я пишу эти строки, он занимает по меньшей мере одну третью часть площади пола хижины и отличается большой прочностью.
Теперь с каждым днем становится все яснее, почему бобры так неутомимо работали. Ожидалось большое событие, самое большое за весь год.
Джелли Ролль стала какой-то вялой, трудилась все меньше, все больше и больше времени проводила возле меня. Бывало, положит голову ко мне на колени и так заснет. Казалось, ей нужны были мое внимание и участие, и стоило шепнуть ей несколько ласковых слов или немного ее погладить, как она сильнее прижималась ко мне и тихо урчала от удовольствия.
По ночам бобры все ходили взад и вперед и что-то приносили. Ожидающая мать подолгу рылась на берегу озера и возвращалась домой с пучком сосновых и еще каких-то корешков, а Раухайд предпринимал по ночам таинственные походы в глубь леса, если ветер был благоприятный, если же нет, он не уходил далеко и, обеспокоенный, быстро возвращался, всегда с пучком корешков и трав, которые он выкопал. Ни травинки из этих запасов не было съедено, а все бережно хранилось. Стены бобрового дома, которые уже достигли толщины в четыре фута, позволяли увеличить и усовершенствовать внутреннее помещение, и нам отчетливо было слышно, как бобры трудились.
Они оставили отверстие-лазейку с одной стороны своего дома, и это давало им доступ к нашему жилью, а мы получили, таким образом, возможность рассмотреть, как они устроили свои «внутренние покои». Спальня была поднята повыше с тем расчетом, чтобы постели оставались сухими, а вода хорошо стекала, — никто из семьи не мог позволить себе лечь в постель, если он предварительно не выжал воду из шерсти, не причесался и не поскребся в пещерке, специально для этого предназначенной. Новая плотина была теперь усовершенствована так, чтобы уровень воды в нырялке поднялся выше, почти наравне с полом. Это было сделано для того, чтобы крошечные смешные бобрята, отправляясь в первое неведомое путешествие на своих маленьких неверных ножках, могли бы легко соскользнуть в воду и вылезти из нее, пока их мать бродит по лесу, собирая для них пищу.
Циновка-плот, сплетенная из палок и веток, укреплена у входа в дом, чтобы легче было бобрятам вылезти из глубокой воды; осенью этот плот разрастался и превращался в большой плот, на котором бобры заготовляли корм на Зиму. Но главное назначение плота-циновки было служить укрытием, где бобрята могли прятаться в случае нападения хищной птицы, ведь до трехнедельного возраста, а иногда и постарше, они не умеют нырять. Дополнительно к этому заботливые родители устроили запасные выходы, были вырыты спасательные лазейки в случае, если туннель будет захвачен земноводным врагом — выдрой — или голодной щукой.
Несколько недель назад ко мне приехал погостить один индеец; он ехал верхом на лошади, и после его отъезда осталось некоторое количество сена. Раухайд несколько раз отправлялся на место, где лежало сено, и все присматривался; наконец как-то ночью он начал его перетаскивать. Бобер забирал сено большими охапками и прижимал к себе передними лапами, потом шел, выпрямившись, на задних лапах; он нес свою ношу на расстояние тридцати футов и шел бродом вниз, по склону высокого берега. Это была очень трудная задача — не только потому, что большая охапка сена заслоняла ему глаза и он не видел, куда идет, но еще и потому, что благодаря своему телосложению бобер может свободно передвигаться по ровному месту или же взбираться на возвышенность, но спускаться ему трудно. То, что бобер был озабочен переноской сена для подстилки и что Джелли последнее время не показывалась, навело меня на мысль, что волнующее событие вот-вот должно было произойти. И на самом деле: в один из вечеров Месяца Цветов, в период полнолуния, ко мне донесся через отверстие в толстой стене бобрового дома тоненький жалобный плач, удивительно похожий на плач новорожденного ребенка; еще и еще один голосок добавили свои слабенькие, дрожащие звуки к нежному хору; детские голоса заглушались хриплыми, мычащими, гудящими звуками колыбельной песни бобров-родителей. Мне было жалко бобрят; мне казалось, что вряд ли можно убаюкать малышей такими грубыми, басистыми голосами, которые гремели над их нежными ушами. Но может быть, это был просто семейный разговор, когда счастливые родители делились своими чувствами, восторгаясь младенцами.
Тихонько я заглянул через дверь этой детской комнаты и стал единственным свидетелем маленькой семейной сцены, на которую нельзя было смотреть равнодушно. Четыре пушистых красновато-коричневых, прекрасно сложенных бобрят около четырех дюймов в длину, с круглыми черными глазками и короткими, словно резиновыми, хвостами, лежали беспомощные, а бобриха-мать своими огрубевшими от работы лапами, удивительно похожими на руки человека, нянчила и баюкала их. И когда она выполняла свой материнский долг, ласково урча и бормоча, в криках и плаче ее отпрысков можно было ясно уловить нотку протеста, совсем как у новорожденных детей, — первые ощущения и наиболее характерные из модуляций, которыми бобер выражает свои эмоции.
Наблюдая поведение бобра-отца, я могу с уверенностью сказать, что если он и не оказывал посильную помощь в момент родов, то, во всяком случае, он сделал все от него зависящее непосредственно после появления на свет малышей. Позже он подполз к нырялке и опустился под воду настолько тихо и осторожно, что в сумерках я не смог уловить точно момент его исчезновения. Стоило ему только очутиться в свободных водах, как поведение его резко изменилось. С громкими криками он пустился вплавь, шлепал что есть мочи хвостом по воде, неистово брызгаясь и кувыркаясь. Потом он поплыл вдоль берега озера, а я решил сопровождать его в каноэ. У всех, кто был свидетелем происшествий на озере, не оставалось сомнений, что взвинченное состояние бобра было прямым результатом радостного события в его семье. Путешествие по озеру скоро приняло характер триумфального марша по воде; взбудораженный бобер время от времени громко кричал, то и дело залезал ко мне в каноэ, потом быстро вылезал и бросался на берег, и снова плыл обратно, сам не свой и не в силах выразить обуревавшие его чувства. Когда же я опустился на колени в каноэ, шепча ему ласковые слова и целые фразы, которые он за два года нашей тесной дружбы уже хорошо понимал, я с грустью думал, что где-то еще таится злой враг, который — получи он только возможность — убьет бобриху и маленьких бобрят, разрушит землянку со всеми сооружениями, с таким упорным трудом воздвигнутыми в защиту от хищников. Я жалел своего бессловесного преданного друга, и мне порой хотелось, чтобы мои радости были такими же ясными, как его, и не были затуманены тревогой за будущее.
