высился увенчанный снеговой шапкой пик — а может быть, два. Они выделялись на сверкающем небе, как побелевшие от напряжения костяшки пальцев.
— В молодости я немало походил по горам, но здешних совсем не знаю. Часто тут бывают альпинисты? — спросил я начальника спасательной партии, когда мы начали спускаться.
Он покачал головой и сказал, что условия здесь трудные. Люди из его отряда все нездешние. В предгорьях, в долине народ темный, невежественный, для туристов и приезжих никакие удобства не предусмотрены. Если я хочу пойти в горы, он может порекомендовать мне другие места, получше. Правда, для восхождений уже поздновато.
Я все глядел на восточный гребень, далекий и красивый какой-то особенной, своеобразной красотой.
— Как называется эта двойная вершина? — спросил я.
— Монте-Верита, — ответил он.
И я понял, что́ снова привело меня в Европу…
Я простился со своими спутниками в маленьком городке милях в двадцати от места, где потерпел аварию наш самолет. Наземный транспорт должен был доставить их до ближайшей станции железной дороги и тем самым вернуть к цивилизации. Я никуда не поехал. Я забронировал номер в местном отеле и оставил там на хранение свой багаж. Затем купил крепкие горные ботинки, бриджи, куртку, пару рубашек и, покинув городок, пустился в путь.
Начальник спасателей был прав — сезон туристских походов прошел. Но меня это ничуть не смущало. Я был один — и снова в горах. Я забыл, как целительно может быть одиночество. Ноги и легкие обрели прежнюю силу, холодный воздух проник во все поры моего существа. В свои пятьдесят пять я готов был кричать от радости. Куда-то делась суета и треволнения, исчезли вечно спешащие потоки людей, исчезли огни и пресные городские запахи. Безумием было терпеть это все столько лет!
В таком приподнятом настроении я добрался до другого городка — в долине у восточного подножья Монте-Верита. Я помнил, как его описывал Виктор во время наших довоенных больничных разговоров; судя по первому впечатлению, там мало что изменилось. Городишко был маленький, невыразительный, народ хмурый и нелюдимый. Я обнаружил нечто вроде постоялого двора — назвать его гостиницей язык не поворачивался — и решил там заночевать.
Встретили меня не слишком приветливо, скорее равнодушно. После ужина я попытался узнать, можно ли еще пройти по тропе к вершине Монте-Верита. Человек за стойкой бара в помещении, где я был единственным посетителем, смерил меня безучастным взглядом, отхлебывая вино, которым я его угостил по случаю знакомства.
— Пройти-то можно, до деревни всяко, а уж как дальше, трудно сказать.
— Много ваших ходит в деревню? А из деревни люди здесь бывают?
— Иногда. Не часто. Только не в это время года.
— А туристы добираются сюда?
— Редко. Они больше на север ездят. На севере лучше.
— Случайно не знаете, где в деревне я мог бы переночевать?
— Понятия не имею.
Я помолчал, глядя на его тяжелое, угрюмое лицо, и после паузы спросил:
— A что sacerdotesse? Они по-прежнему живут на Монте-Верита?
Он встрепенулся, облокотился на стойку и буквально впился в меня глазами:
— Кто вы такой? Откуда про них знаете?
— Значит, они существуют?
Он не спускал с меня подозрительного взгляда. Я знал, что его страна за последние двадцать лет пережила немало потрясений — насилие, революцию, вражду отцов и детей. Должно быть, и этот захолустный уголок получил свою долю. Волей-неволей здешние жители приучились держать язык за зубами.
— Разное болтают, — медленно произнес он. — А я считаю, лучше не соваться в такие дела. Иначе беды не миновать.
— Беды? Для кого?
— Для тех, кто в деревне, для тех, кто живет на Монте-Верита, — живет ли, нет ли, неизвестно. Да и для нас в долине тоже. Лучше поменьше знать. Меньше знаешь — целее будешь.
Он допил вино, сполоснул стакан и вытер стойку тряпкой. Ему явно не терпелось спровадить меня.
— В котором часу завтракать будете? — спросил он.
Я ответил, что в семь, и поднялся к себе наверх.
Распахнув застекленную дверь, я вышел на узкий балкон. Городок уже затих, и только кое-где в темноте мигали огоньки. Ночь была холодная и ясная. Взошла луна; через день-два должно было наступить полнолуние. Я чувствовал неизъяснимое волнение — я как будто вернулся в прошлое. В номере, где я собирался провести ночь, может быть, останавливались Виктор и Анна — в то роковое лето тринадцатого года. Может быть, Анна стояла на том же балконе и глядела на Монте-Верита, а Виктор, не подозревая о трагедии, до которой оставалось всего несколько часов, окликал ее изнутри…
Теперь я прибыл сюда по их следам.
Поутру я спустился вниз позавтракать, но хозяин, мой вчерашний собеседник, ко мне не вышел. Кофе и гренки мне подала молоденькая девушка, очевидно его дочь, миловидная и приветливая. Она поздоровалась и пожелала мне удачного дня.
— Я собираюсь в горы, — сказал я. — Погода, судя по всему, благоприятствует. А вы поднимались когда-нибудь на Монте-Верита?
Она мгновенно отвела глаза:
— Нет. Я из долины никуда не отлучалась.
Равнодушно, как бы мимоходом я упомянул о друзьях, которые когда-то побывали здесь (я не стал уточнять когда) и добрались до Монте-Верита. Их заинтересовал древний монастырь и таинственная тамошняя секта, но узнать толком ничего не удалось.
— Вы не слыхали, они по-прежнему там? — спросил я и с напускным безразличием зажег сигарету.
Девушка с опаской покосилась через плечо, будто боялась, что нас могут подслушать.
— Вроде бы там, — ответила она. — Отец при мне ни о чем таком не говорит. Для молодых это тема запретная. Ее не обсуждают.
— Я живу в Америке, — сказал я, продолжая попыхивать сигаретой. — По моим наблюдениям, и там, и во всех других странах молодежь, когда сходится вместе, больше всего на свете любит обсуждать именно запретные темы.
Ее губы тронула едва заметная улыбка, но она промолчала.
— Смею предположить, что и вы с подружками не прочь посудачить о том, что происходит на Монте-Верита.
Мне было стыдно за свое двуличие, но я сознавал, что в этой ситуации атака — единственный способ добыть хоть какие-то сведения.
— Да, верно, — сказала она. — Только между собой, вслух не говорим. Но вот недавно… — Она снова оглянулась назад и, понизив голос, продолжала: — Одна девушка, я хорошо ее знаю, она скоро должна была выйти замуж… Так вот, она ушла и не вернулась, и теперь говорят, что ее позвали на Монте-Верита.
— Никто не видел, как она ушла?
— Нет. Она ушла тихо, ночью. Даже записки не оставила.
— А не могла она уйти куда-то еще? В большой город на заработки, в какой-нибудь туристский центр?
