И когда жила Эстония по немецкому времени, по оккупационному, находилось для них привычное дело — умели вылавливать бывших советских активистов, где бы они ни хоронились. Играли с ними, как коты с мышами. Никого не оставляли в живых. Ну, а стало ясно, что игра проиграна, Михкель приказал брату в советское время врасти. Добыл для него подходящие документы. Верные документы убитого новоземельца — бобыля с глухого хутора, без жены, без детей, без родственников. Шрам от осколка партизанской гранаты, заработанный в 1943-м, был у Ивара на плече. Ну вот, он и навел на мысль сказать, что был ранен, когда находился в истребительном батальоне.
В последний раз Ивар встретился с Михкелем на хуторе неподалеку от Тарту.
— Может, и ты со мной? — спросил Ивар.
— Я командир. Мне назад пути нет, — ответил Михкель. — Вдвоем пропадем оба. А так, если кто узнает, в крайности, все вали на меня. Мне до конца драться. Потом — на Запад. Может, на новой войне встретимся.
Надвинув на глаза кепку, он молча пожал руку Ивару, оставшемуся в бункере, вырытом под конюшней, и дважды стукнул по потолку стволом автомата.
— Через час проводите брата, — приказал он кому-то наверху.
Ивар благополучно добрался до города и сел в поезд. Через неделю ему принесли пустой конверт с еле заметным карандашным крестиком, нарисованным внутри: Михкель взят чекистами.
Теперь-то Ивар знает, кто виноват в гибели брата. Жаль, что не удалось уничтожить тогда, в сорок первом. Когда еще новая война. В тот первый вечер, на дне рождения жены Гуннара, Ивар заметил, что полковник присматривается к нему. Присматривается, что-то вспоминает. Был бы случай пристукнуть без риска — пристукнул бы. Но рисковать очертя голову — нет! Что ж, финал не так уж плох. Теперь таиться нечего, закон оберегает от новых бед. А расчет — расчет впереди.
Жаль, конечно, налаженной жизни. Жаль расставаться и с женой. Хороша была Вальве. И так удобна: что ее интересовало — развлечения, тряпки, кино. Спокойно можно было жить.
Кто бы подумал, что и она заговорит, как все эти коммунисты: «Как ты мог так лгать? Как я могу теперь с тобой жить?!»
Да ну ее ко всем дьяволам! Не нужен мне в доме соглядатай. Мало ли других баб на свете!..
Все-таки на душе было скверно. Так удачно он, Ивар-Освальд, приспособился к обстоятельствам, так вошел в роль, что порой и забывал о своем тайном, заветном.
Много лет ждал посланцев «оттуда», должен же был уцелеть, добраться на Запад кто-то из прежних соратников. Но не было пока никого. Не нашли его, не дошли. Ничего, рано или поздно дойдут. Это не главное!
А работы в Советском Союзе долго искать не придется. Найдется работа, вернется и почет.
Темнота густо накрыла притихшую землю, и огни одинокой машины, мягко скользившей по накатанной грунтовой дороге, то ныряли в перелесок, то вдруг вырывались из-за пригорка, осветив полнеба. По ровному ходу «Волги» можно было судить, насколько тверда рука ее хозяина, спокоен его дух. Кошмары никогда не преследовали этого водителя.
7
На окраине маленькой эстонской деревушки, у развилки двух расходящихся в разные стороны дорог, на высоком пригорке стоит двухметровый скромный обелиск, огороженный незатейливой железной оградкой. Последнее пристанище, место вечного покоя молоденькой катриской учительницы.
Много лет назад, проезжая здесь по делам журналистским, я вышел из машины, приблизился к оградке — тогда она была еще деревянной, а вместо обелиска на могиле стояла обтянутая красной тканью узкая коническая тумба с вырезанной из жести пятиконечной звездой.
«Здесь покоится прах первой пионервожатой Катриской начальной школы Эрики Паю, зверски замученной фашистами в 1941 году» — гласила надпись.
Захотелось узнать, живы ли родные Эрики Паю. Мальчишка, пробегавший мимо, остановился, похлопал синими глазами, махнул рукой под горку:
— Вон в этом доме, у самого ручья, мать ее живет. Только она старая очень!
В приземистой крестьянской избушке было чисто и прохладно, несмотря на жаркий летний день. Хелене Паю, закутанная в черный платок с длинными кистями, внимательно оглядела меня, пригласила во внутренние комнаты.
— Про Эрику хотите знать? Фотографии? Как же, вот, пожалуйста. Немного, но есть.
Вот тогда я впервые услышал подробности катриской трагедии, о которых читатель уже знает.
Через десять лет новые события и новые факты заставили меня вернуться к этой истории. Тогда я долго думал, как закончить повествование: оставить так, как есть, как случилось в действительности, дописав лишь от себя рассказ-догадку о мыслях Сиреля-Укка. (Я верил старой Паю, верил Эрне и Куперу и, значит, не мог ошибиться!) Или свершить над Освальдом Сирелем-Укком возмездие? Хоть пером!
Да, Освальд все еще гулял на свободе, хотя и был снят с руководящих постов. Больше того: находились люди, готовые простить его — одни за давностью лет, другие — за то, что хорошо работал.
— Не может этого быть! — убежденно сказал мне один мои товарищ, прочитав рукопись. — Не дураки же у нас сидят в следственных органах! Или Освальд действительно не преступник, или он должен понести более суровое наказание.
Пришлось оправдываться. Пришлось доказывать, что следственные органы сделали все, что могли. Но жизнь гораздо сложнее книг с благополучным концом. Непреложен закон подлинного правосудия: невиновный да не будет наказан, а коль виновен — это надо доказать без малейших оговорок и натяжек. Тут личные догадки и эмоции к делу не пришьешь.
Но кто сказал, что нужных доказательств так и не будет?!
Пока я, по свежим следам, обдумывал конец своей повести, те, с кого писались ее персонажи, продолжали жить и действовать.
Был день, когда проснулся задолго до рассвета наш старый знакомый Гуннар Суйтс, прославленный председатель знаменитого во всей Эстонии колхоза «Партизан». Оделся, наскоро умылся, вышел во двор, завел машину. Махнул прощально рукой жене, прижавшейся лицом к оконному стеклу.
Ночь была дождливой. Из-под колес бешено мчавшейся «Волги» летели серые брызги.
Гендрик Петрович Купер удивленно вглядывается в лицо раннего гостя.
— Проходи, садись. Я сейчас что-нибудь натяну на плечи.
Едва светало. На массивном диване с высокими валиками сладко потягивался разбуженный рыжий кот. На письменном столе белели оставленные с вечера бумаги — хозяин, судя по всему, трудился допоздна.
Гуннар сел в кресло у стола. Гендрик Петрович — на диване.
— Значит, ты с самого начала был убежден, что Освальд… Укк — зверь, фашист, враг и все прочее?
