Читаем без скачивания Слезовыжималка - Дэниел Хейз

— Задержаться?

— Теперь, когда Эван под замком и все такое. В смысле, вам ничего не угрожает. А вы ведь не торопитесь? Или как?

Промис подошла к клетке и, зажав под мышкой револьвер, обеими руками закрыла тяжелый замок.

До меня вдруг дошло, что все это время я не был заперт. Но когда я услышал этот звук, что-то защелкнулось и внутри меня — еще одна дверь к моему сердцу.

— Кроме того, почему бы не устроить все так, как надо?

— О чем вы? — Боб поправил сумку на плече. Даже разговаривая с Промис, он постоянно смотрел на меня в моем новом обиталище. — Мне придется долго ждать?

— Ничего вам не придется. Я просто подумала, что это был не самый лучший эпизод в вашей жизни, и не исключено, что вы захотите организовать все оптимальным образом. Не знаю, может, я и ошибаюсь, но, если я сейчас вызову полицию, пресса наверняка поднимет страшный шум. Вы же не надеетесь, что блюстители порядка приедут сюда на неприметной маленькой машинке и тихо отвезут вас обратно в Манхэттен?

Организовать оптимальным образом — я бы в жизни так не сказал. Вдруг как-то получилось, что я превратился в незначительную фигуру, немого узника, который смотрит на своих тюремщиков и ни на что не надеется. Я понятия не имел, что задумала Промис, но она уже меня заинтриговала.

— Ты вот не знаешь, а Боб сам был писателем.

Они обернулись ко мне, явно изумленные, словно я был мартышкой, которая по какому-то капризу эволюции внезапно заговорила на безупречном английском.

— Когда-то давным-давно.

— Стремление писателя распоряжаться чужими судьбами не исчезает бесследно, — заявила Промис как настоящий профессионал.

Тут Боб вновь начал пристально меня разглядывать. Будто в чем-то меня подозревал, а может, просто пытался прочесть мои мысли. Я выдавил из себя улыбку, но она быстро завяла. Боб тем временем начал задумчиво кивать, словно нашел подтверждение каким-то своим догадкам.

— Пожалуй, я не прочь тут осмотреться.

— Могу устроить вам небольшую экскурсию, — предложила Промис.

— Но мне нужно оружие.

— Оружие?

— Да. — Он ткнул пальцем в револьвер.

— Мистер Партноу! — Девушка сама ткнула в бывшего пленника револьвером, ответив грубостью на грубость. — Разрешите я задам вам вопрос: собрались покомандовать?

— Я хотел сказать, что мне слегка неуютно. Мы с вами не знакомы, раньше никогда не встречались…

— С тобой знаком ее дядя, — вмешался я. — Как его звали, Промис?

— Не важно. — Она неотрывно следила за Бобом.

— Кто? Как его зовут? — спросил он.

— Натаниэль Рид. — Я заметил, что Боб кивнул и улыбнулся. — Вы вместе учились в колледже.

— И правда. — Боб протянул руку к револьверу.

— Вы ведь не сделаете Эвану больно?

— Эвану? Больно — Эвану? Нет! Я даже в белку не могу на спор выстрелить. Может, я и отказываю писателям, но я их не расстреливаю.

— Ну, Эван, — Промис по-прежнему не сводила глаз с Боба, — что скажешь про пистолет?

— Красивое оружие. — Я пожал плечами. — Его реальную опасность сильно преувеличивают. Кстати, Боб, он гораздо тяжелее, чем кажется.

Как будто мои слова разрешили все ее сомнения, Промис протянула револьвер Бобу. Так первоклашек учат обращаться с ножницами: держите осторожно, дети, чтобы не пораниться. Она подала револьвер рукояткой вперед, и на мгновение дуло было направлено прямо на нее.

— И ключ, — напомнил Боб. — Он мне тоже понадобится.

10

Когда ребенка сажают под домашний арест, для большинства это значит, что нельзя выходить из дома, нельзя встречаться с друзьями. Должно быть, мой отец знал, что у меня друзей-то, в общем, и не было. Поэтому в качестве наказания меня запирали одного в комнате. На день, на неделю, на сколь угодно долгий срок. Конечно, не совсем уж запирали. Я мог ходить в ванную, в туалет, заниматься домашним хозяйством, сидеть в столовой и ужинать, пока отец рассуждал о неприятностях на работе. Но по большей части я должен был сидеть в своей комнате.

Отец допустил ошибку, решив, что мне вообще хочется из нее выходить. Да, некоторое время было скучно. Однако рано или поздно я находил карандаш или ручку и переносился, улетал куда-то далеко в своем воображении. Может быть, другие дети просто терпели, стиснув зубы, раскладывали пасьянсы или закрывали глаза и придумывали себе лучший мир. Я же сбегал от реальности при помощи карандаша или ручки.

В детстве я часто рисовал. Обычно мои картинки схематично изображали родителей — с рогами, или закрученными хвостами, или другими признаками того, что мне тогда казалось их истинной сущностью. В пику реальности они были заперты в странном зоопарке, причем прутья на решетках я тщательно вырисовывал при помощи любимой деревянной линейки. Но когда я стал старше, я забросил рисование и обратился к сочинительству. Я придумывал разные истории, изменяя действительность полетом творческой фантазии. Мне всегда нравилось, что я нарушаю отцовский запрет, что у меня есть собственная тайна.

Порой кажется, что знаешь какого-то человека достаточно хорошо. И вдруг все переворачивается. Ты ерзаешь за проволочной решеткой, которую поставил собственными руками. В твоем доме хозяйничает редактор, который еще неизвестно когда сумеет вернуться к обычной жизни. И девушка с губами, за которые можно умереть, девушка, которой ты открыл все свои тайны, — вдруг превращается в незнакомца.

Не то чтобы это стало большой неожиданностью. Сколько себя помню, меня всегда было легко одурачить.

Надо признать, я жалел самого себя. Я исполнял роль проигравшего в истории чужого возвышения. Но потом я начал сомневаться в своих предположениях. В смысле, как догадаться, о чем думает Промис? А если она желает защитить меня от меня самого? Промис могла ошибиться — например, она не заметила, что я пытаюсь вновь обрести контроль над собственным планом, — но разве можно обвинять ее в том, что она перестраховалась?

Эти и другие вопросы вышли на передний план, вопросы о моем не таком уж и далеком будущем. Переедет ли Промис в мелкий грязный городок при тюрьме, чтобы бессмысленно растрачивать молодость, пока наконец не поймет, что на Манхэттене гораздо больше шансов найти любовь и все они куда предпочтительнее? Будет ли она время от времени звонить мне на тюремный телефон? Посылать открытки с фотографиями детей на Рождество?

— Мне очень жаль.

— Тебе жаль, — эхом повторил я. — А я жалок.

— Так было надо, — ответила Промис и посмотрела на потолок, вероятно, туда, где был Боб. Он все еще торчал наверху, и меня очень интересовало, чем он занят.

— Ну и правильно, я это заслужил.

— Вовсе нет, — бесстрастно произнесла с той стороны решетки. — Здесь нет ничего правильного или неправильного.

— Хочешь накормить меня моим же лекарством.

— Это ненадолго.

Взглянув на Промис, я прочитал у нее на лице раздражение. Слова должны были означать, что меня простят, но ее выдавала боль в глазах и глубокие морщины, избороздившие лоб. Еще час назад она казалось такой оживленной, когда мы обсуждали план действий на кухне. Сейчас она выглядела измученной, в глазах сквозила усталость. Из-за меня? Или из-за мыслей, что ей еще нужно идти наверх удостовериться в том, что Боб не уехал на электричке, прихватив ключи и револьвер?

— Чертовское невезение. Здесь нет ни одного карандаша! — посетовал я, становясь на колени, чтобы заглянуть под койку. — Следовало бы догадаться. Боб — редактор. Боб — бывший писатель.

— Тебя тянет писать? Прямо сейчас?

Стоя на карачках, я поднял голову и смущенно откашлялся. Мне было немного стыдно, однако писать действительно хотелось. А Промис вроде и не возражала, даже нашла у лестницы несколько простых желтых карандашей, подзатупившихся, но еще не до полной непригодности, и протолкнула их сквозь сетку вместе со свернутым в трубочку блокнотом.

— Мне пора идти.

— Уходишь?

— Ненадолго. На ночь.

— Ладно.

— Не знаю… — Она смотрела мимо меня, скосив глаза и уставившись в пустоту. — Я говорила с Бобом, и, по-моему, так будет правильно…

— О чем ты говорила с Бобом?

— Я пойду домой, постарайся хорошо выспаться. А Боб соберет все кусочки.

— Кусочки чего?

— Я ему помогу. Короче, завтра вернусь. Вам с Бобом нужно немного побыть наедине.

— Что, если…

— Насчет Боба можешь не переживать. Он…

Я посмотрел на Промис, ожидая, пока она продолжит мысль. Внезапно лицо ее окаменело.

— Что? Что такое?

— Боже, мне только что пришло в голову…

— Что?

— Не важно. Меня озарило. Насчет моего романа. Просто идея. Извини, Эван. Не обращай внимания.

— Ничего, все нормально.

— Очевидно, во мне тоже проснулся писательский зуд. — Она шутливо пошевелила пальцами, будто печатая текст. — В любом случае Боб наверху. Когда я его видела в последний раз, он был в прихожей. Судя по всему, его заворожил диплом твоего отца.