Мэзон встречается с Нессельроде и пытается убедить его в щекотливости своего положения: в конце концов, он не только посол, но еще и маршал Франции, который не может спокойно взирать на унижение французского оружия. Вице– канцлер должен понять его положение и найти нужные слова, чтобы убедить императора в невозможности его, маршала Мэзона, присутствии при открытии Александровской колонны. Явно смущенный Нессельроде как будто понимающе кивал, но ничего не обещал. Со своей стороны он настойчиво посоветовал Мэзону еще раз подумать над последствиями его возможного демарша.
Буквально накануне назначенного празднования, 10 сентября, посол попросил Нессельроде уведомить императора о принятом им окончательном решении не участвовать в предстоящих торжествах. По свидетельству Мэзона, вице-канцлер пришел в неописуемое волнение. Как он скажет об этом императору? Воздевая руки к небу, глава русской дипломатии эмоционально, что было ему совсем не свойственно, пытался повлиять на Мэзона, но маршал был тверд в своем решении. В завершение беседы он предложил Нессельроде объяснить свое отсутствие на церемонии плохим самочувствием после падения с лошади на последних маневрах русской гвардии, где маршал присутствовал в качестве почетного гостя. Кстати, этот инцидент действительно имел место, правда, без каких-либо серьезных последствий для здоровья французского посла.
Как и было предписано специальным регламентом, торжественная церемония открытия Александровской колонны началась в 8 часов утра 11 сентября с Божественной литургии в Александро-Невской лавре, служившейся в присутствии императора Николая Павловича. По ее окончании центр праздника переместился на площадь перед Зимним дворцом, где под залпы артиллерийских орудий взору гвардии, армии и многочисленных гостей была явлена предварительно задрапированная колонна. Торжества в столице продолжались до позднего вечера.
На следующее утро маршал Мэзон направил в Зимний дворец, к императору своего адъютанта де Ларюка с письмом, в котором давалось объяснение его отсутствию на вчерашнем празднике. Предполагалось, что Николай I должен был принять Ларюка в своем кабинете, но в последний момент, уже перед самой аудиенцией, французский офицер был приглашен к генерал-адъютанту графу Александру Христофоровичу Бенкендорфу, которому император поручил принять письмо маршала Мэзона. Вручив Бенкендорфу конверт и обменявшись принятыми в таких случаях любезностями, Ларюк распрощался и покинул Зимний дворец.
В донесении графу де Риньи, отправленном 13 сентября, Мэзон сообщил, что завершившиеся празднества сопровождались награждениями памятной медалью за взятие Парижа в марте 1814 года. Среди тех, кто ее получил, Мэзон назвал членов прусской военной делегации, специально прибывшей на торжества, а также прусского посланника, генерала фон Шёлера, который, по словам Мэзона, с гордостью демонстрирует ее всем на своем мундире. «Было бы излишним говорить Вашему превосходительству, – писал Мэзон министру, – что мое отсутствие произвело здесь сильнейшее впечатление. Одни меня осудили, зато другие поддержали. Но я не мог поступить иначе, в противном случае было бы задето наше национальное достоинство»107.
Пока маршал Мэзон размышлял о том, как отразится на франко-русских отношениях его демонстративное отсутствие на устроенном царем национальном празднике, 14 сентября в резиденцию посла Франции неожиданно явился флигель– адъютант императора с именным пакетом, в котором содержалось высочайшее приглашение на большие маневры собранных в окрестностях Петербурга войск гвардии и армии. Уклониться и от этого приглашения посол Луи-Филиппа уже не мог себе позволить. К тому же, как он признался в донесении министру, «мне очень хотелось увидеть, какое впечатление произвело на Императора мое отсутствие на недавней церемонии»108.
«Вчера, – докладывал посол в другом донесении, 17 сентября, – я оправился в Царское Село, близ которого было сосредоточено до 80 тысяч войск. Вопреки ожиданиям, я был принят Императором весьма благосклонно… Он полностью одобрил мое поведение. Я могу отнести эту благосклонность в заслугу господину Нессельроде, который сумел объяснить Императору резоны моего отсутствия на церемонии открытия колонны…»109.
Таким образом, инцидент был исчерпан. Посол Франции сумел защитить достоинство своей страны, а император Николай смог понять и оценить поведение маршала Мэзона, действовавшего исключительно по собственной инициативе, на свой страх риск, так как он не имел на этот счет никаких инструкций от своего министра иностранных дел.
Реакция из Парижа последовала лишь месяц спустя, когда Мэзон получил от графа де Риньи лаконичную резолюцию следующего содержания: «Королевское правительство полностью одобряет позицию, которую Вы заняли по случаю военного празднования, имевшего место в Санкт-Петербурге»110. Отношения между Россией и Францией из-за этого протокольного инцидента как будто бы не пострадали. Впрочем, со времен Июльской революции 1830 года они, как уже говорилось, и без того находились не в лучшем состоянии, и присутствие посла Франции на устроенном императором Николаем праздновании ни в коей мере не улучшило бы их.
В заключение остается лишь сказать, что маршал Мэзон весной 1835 года покинет Санкт-Петербург, получив назначение на пост военного министра Франции. На министерском посту ветеран наполеоновских войск пробудет чуть менее полутора лет и в сентябре 1836 года выйдет в отставку. Остаток дней он проведет в семейном кругу. 14 февраля 1840 года он умрет и будет похоронен со всеми подобающими его званию и заслугам почестями. Имя маршала Мэзона увековечено на Триумфальной арке, на площади Этуаль Шарль де Голль, наряду с другими сподвижниками Наполеона по военным походам.
«Дело» подполковника Гедеонова, или Исповедь нераскаявшегося доносчика
В двадцатых числах апреля 1834 года российский посол в Париже граф Карл Осипович Поццо ди Борго получил от вице-канцлера графа Карла Васильевича Нессельроде предписание. В нем послу поручалось незамедлительно заняться делом некоего Федора Дмитриевича Гедеонова, неведомо как оказавшегося во французской столице, хотя всем русским подданным еще в августе 1830 года велено было покинуть пределы Франции, где Июльская революция покончила с режимом реставрации Бурбонов, навязанным стране после крушения наполеоновской империи.
17 апреля 1834 года император Николай I подписал указ, подтверждающий запрещение подданным Российской империи находиться во Франции без высочайшего на то соизволения. Судя по всему, информация о Гедеонове поступила в Петербург по каналам Третьего отделения от одного из его парижских агентов. «Императору стало известно, – писал вице-канцлер 11 апреля 1834 года в шифрованной депеше российскому послу, – что находящийся в настоящий момент в Париже г-н Федор Гедеонов, в прошлом майор одного из уланских полков, возымел намерение отправиться в Египет и вступить там в [военную] службу. ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО желает, чтобы Вы дали почувствовать этому офицеру всю непристойность для бывшего русского военного поступления на службу к Мехмед Али (Мухаммеду Али, правителю Египта. – П. Ч.). Если, тем не менее, Гедеонов будет упорствовать в своем намерении, Ваше Превосходительство должны объявить ему, что вступление в ряды египетской армии навсегда разорвало бы его связи с Россией»111.
Граф Поццо ди Борго незамедлительно приступил к выполнению данного ему поручения. Сотрудники российского посольства в Париже поспешили разыскать отставного уланского майора и пригласили его на встречу с послом. Вот что пишет об этом вице-канцлеру сам Поццо ди Борго в донесении, датированном 17 мая 1834 года:
«…Сразу же по получении распоряжения Вашего Превосходительства по поводу майора Гедеонова, я поспешил вызвать его в посольство и сообщить ему о касающихся его указаниях. Этот офицер подтвердил мне, что он действительно имел намерение вступить в иностранную службу, а именно к египетскому паше, но, узнав о том, что ЕГО ИМПЕРАТОРСКОЕ ВЕЛИЧЕСТВО не одобрил этого решения, он немедленно отказался от исполнения своего плана. Засвидетельствовав мне в самых почтительных выражениях искреннейшее желание посвятить свою жизнь службе ИМПЕРАТОРУ, он попросил меня принять его прошение, адресованное ЕГО ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ. Я согласился с этим, и беру на себя смелость переслать Вашему Превосходительству прилагаемое прошение…»112.
В этом прошении излагается печальная история разоблаченного доносчика, отвергнутого офицерской средой, вынужденного оставить службу и даже покинуть родину, спасаясь от общественного презрения. Самое любопытное: это случилось вскоре после 14 декабря 1825 года, когда потрясенное русское общество будто бы впало в оцепенение, проводив на эшафот и в сибирские рудники тех, кто еще вчера считался его украшением. Тяжелая, гнетущая обстановка, казалось бы, благоприятствовала доносам и доносчикам. Однако история улана Гедеонова не подтверждает этого, неопровержимо свидетельствуя о сохранении понятий дворянской чести в среде российского офицерства николаевской эпохи. Исповедь Федора Гедеонова перед императором Николаем I настолько красноречива, что есть смысл воспроизвести ее полностью113:
