Читаем без скачивания Компиляция. Введение в патологическую антропологию - Энди Фокстейл

Парис теряет сон и аппетит. Дни и ночи он проводит на одиноком ложе, извиваясь в конвульсиях звериной похоти. В заветные часы он взбирается на высокий холм, с которого издали наблюдает за прогулкой Елены по дворцовому саду. Даже на таком отдалении Парис чувствует ее запах. Запах горького апельсина, к которому примешаны благоухание цветущей лавровишни, тонкий соленый аромат адриатической волны и тяжелые, но ненавязчивые нотки мускуса. Есть в этом запахе что-то еще. Что-то неуловимое. Что-то, опускающее сердце ниже пояса. Именно там сейчас бьется его неукротимый пульс. Увы, нынче его окаменевшему органу ничего не светит. Парис владеет Еленой глазами и оргазмирует языком. Густая вспененная слюна стекает по его подбородку.

Есть же на свете гребанные счастливчики! Три богини решают привлечь Париса в качестве арбитра в их извечном споре.

Во истину, ум и хитрость не есть одно и то же. Можно не хватать с неба звезд, зато иметь маневренную шуструю жопу, которая всегда поможет тебе добиться желаемого с наименьшими затратами.

Афродита является обладательницей ягодиц столь же смышленных, сколь и совершенных. Знатные ягодицы. Есть, на что посмотреть. И за что ухватиться. Хитрые. Чрезвычайно.

В ночь накануне конкурса красоты, в котором Парису предстоит быть судьей, Афродита посещает его жилище. Парис, по обыкновению, активно тоскует.

— Все рукоблудишь? — Спрашивает Афродита — Не довольно ли?

Парис смущенно краснеет. Гостей он не ожидал. Тем более, таких.

— Да ладно, расслабься! — усмехается Афродита, заметив его смущение — Все мы грешны. Короче, есть вариант помочь твоему горю. Ты мне только завтра яблочко победное вручи, а шлюшку твою я тебе добуду!

— А не наколешь? — сомневается Парис.

— Смертный, ты че, оборзел?! — возмущается Афродита — Когда это боги наебывали?! — но, тут же вспомнив тьму примеров небрежения олимпийцев своими обетами, добавляет — Зуб даю!

— Заметано! — соглашается Парис. Купился. Коррупция — древнейшая болезнь человечества. Неизлечимая.

Богини больше не дерутся. Афродита — наипрекраснейшая. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Зато в мире смертных ловкая проделка Афродиты заваривает такую кашу, что ввек не расхлебаешь. Смертные по чем зря мочат друг друга на потеху небожителям. Которые тоже не остаются в стороне, время от времени подливая масла в огонь.

Ахиллесу стоило бы носить сапоги. На худой конец, ботинки. Или шлепанцы с закрытой пяткой. Глядишь, жив бы остался.

Мужская сила покидает Париса уже на третий день осады Иллиона. Он смотрит на голую Елену и откровенно не догоняет, на кой черт она теперь ему сдалась.

— О, Афродита! — взывает он — Ты меня, таки, развела!

— Базар фильтруй! — отвечает богиня — Ты получил свое, я — свое. Дальше — твои трудности. Честная сделка.

Иллион разрушен. Парис мертв. Победители мародерствуют. Елену пускает по бесконечному кругу пьяная солдатня. Последняя сентенция фигурирует в качестве художественного допущения, а в остальном — так все и было.

Красота — двулика и двулична. Она может осторожно гладить тебя мягкой кошачьей лапой, но может и полоснуть львиными когтями. Воздействие ее на людей не менее двояко. Для одних — это объект поклонения, квинтэссенция всего лучшего, произведенного Создателем. Эти благоговейно ходят вокруг красоты на цыпочках, опасаясь даже дыхнуть на нее. Чтобы невзначай не осквернить. Такие и помыслить не могут, что красота может кому бы то ни было принадлежать. Считают, что и они сами, и вся вселенная принадлежат Красоте. Возвышенные натуры.

В других красота пробуждает один из самых древних и примитивных инстинктов — инстинкт обладания. Забавная деталь — будучи оскорбительно одноклеточным, он является наиболее значимым мотивирующим фактором. Прямо или косвенно. Эти не ведают преград на своем пути к обладанию. Но и благоговение для них чуждо. Уничтожение того, чем не получается овладеть, для них — в порядке вещей. Прагматики, мать их.

Как выяснилось, красота по сути своей недееспособна. Она даже не вещь, а лишь ее качество. Признак. Даже если и свойство — ни черта это не меняет.

Для осуществления мечты Достоевского нужна самая малость — чтобы прагматики исчезли. А вместе с ними и безобразие. В итоге получим цивилизацию изнеженных слюнтяев, не способных обеспечить собственную жизнедеятельность.

В искоренении безобразия, как антитезы красоты, есть еще один подвох. Избавь мир от безобразия — красоту немедленно перестанут замечать. Ну, и ценить, естественно.

К чести и первых, и вторых — им ведома разница. Известны подчас размытые границы, отделяющие одно от другого. Красоту от уродства. Нравственность от безнравственности. Свободу от беспредела. Понимание наличия этих границ приводит пусть к своеобразному и негласному, но взаимному признанию права друг друга на существование. И те, и другие представляют из себя, по сути дела, лишь полярные экстремумы человеческой нормы. Которые могут вызывать непонимание, осуждение, сарказм, неприятие, но только не органическое отвращение. Когда же сам факт наличия как границ, так и областей, ими разделяемых, отрицается — тогда хуево. Фонари можно смело тушить.

Широка великая река Ганг. Священна. Древняя река. Тысячелетний ил на ее дне — все, что осталось от некогда могущественных цивилизаций. Вскормленных ею. Обожествивших ее. Воспоминания о них иногда всплывают на поверхность и грязно — коричневые волны Ганга уносят их в Индийский океан. Живые отражения причудливых индуистских храмов и дворцов грозных раджей плывут к большой воде вместе с поблекшими цветочными гирляндами и не сгоревшими до конца останками умерших. Запах ведических благовоний перемешивается со сладковатым смрадом трупного гниения.

Дни и ночи мелькают над Гангом в бесконечном калейдоскопе. День — созидание, ночь — разрушение. Созидание. Разрушение. Созидание. Разрушение. Созидание. Разрушение. Созидание. Разрушение. Созидание. Разрушение. Как же это все заебало!!! Палец тоскует по спусковому крючку. Опять… Тоска — взаимна. Встреча становится неизбежной.

Вороненая сталь облизывает чей-то висок, пульсирующая жилка на котором выбивает неуничтожимый рефрен: — «Созидание. Разрушение. Созидание. Разрушение. Созидание. Разрушение.» Пиф-паф. Запах пороховой гари. Обильные красно-желтые брызги на замызганной стене. Нормальный такой калибр. Был.

Жилка больше не пульсирует. Да и пес с ней. Миллиарды других жилок продолжают размеренное биение. День. Ночь. Созидание. Разрушение. Все по небесному плану божественного триумвирата. Странно, что при всей своей многорукости Шива не успевает за ночь разрушить все то, что его Альтер-эго поналепило за день всего-то двумя руками. Либо Шива обычный ленивый мудозвон, либо избыток рук даден ему ради восполнения врожденного недостатка мозгов. Первое допущение — желательней. Второе — правдоподобней. Слюнявый имбецил с никудышной координацией общей моторики заведует могущественной канцелярией. Заведует тем успешней, чем глубже его погружение в бездонный океан вселенского слабоумия. Никогда не предугадаешь, чего в следующий миг коснется и что обратит в прах одна из его неуклюжих лап. Уродство и красота равно беззащитны перед ним. И снова — день-ночь. Созидание. Разрушение. День — погребальный костер. Ночь — пиршество пожирателей падали. Время Шивы.

С наступлением ночи на берегах Ганга собираются двуногие стервятники. Кто в нищенских одеяниях, кто и вовсе без одежды, они движутся к привычному месту своих сборищ, освещая себе путь смердящими факелами. Факела сальные. Пламя факелов какое-то жидкое. Вероятно, плотность сгорающего жира не высока. Нежный жир. Человеческий. «Агорапанти!» — время от времени выкрикивает кто-нибудь из этих грязных лохматых существ. «Агорапанти!» — вторит ему нестройный хор остальных. Это слово связывает их воедино. Словно пароль. Агорапанти. Ничего безобразного. Некоторые вооружены баграми. Багры нужны для того, чтобы, зайдя по пояс в воду, вылавливать ими проплывающие мимо обгорелые трупы. Очень удобно, на самом деле. Мясо уже доведено до полуготовности, значит, долго жарить его не придется. А можно и так, полусырым. Нынче случился хороший улов. Сегодняшняя пища еще недавно была молодой женщиной. Пышных форм. Такие здесь в цене. И хватит на всех. У каждого с собой объемистая фляга с дрянным виски. Скорее всего — самодельным. Вонючим. Но крепким. Разжигающим внутри священный огонь Шивы. Безмозглого говнюка, умеющего произносить всего лишь одно слово: — «Агорапанти!». Ничего безобразного. Но и прекрасного — ничего…

Как бы там ни было, человеческая натура тяготеет к красоте. Тяготеет настолько страстно и безудержно, настолько слепо и безмозгло, что способна обнаружить ее даже в наигнуснейших своих проявлениях. Воплотить ее в произведениях искусства, воспеть в одах и гимнах.