— Перестаньте ходить вокруг да около, говорите напрямую. Хотите, чтобы я вернулась в коровник, так и скажите.
— Возможно, но сначала ответь на мой вопрос.
Шона потупила взгляд.
— Как могла я сказать, что это значит? Вы слышали слова мистера Хартоппа. Это знак слейтера. Куда бы я ни пошла, любой, кто его увидит, сразу узнает, кто я.
— И что это такое?
Она поморщилась:
— Мошенник. Злодей. Предатель. Низкий человек.
— А ты такая?
Шона фыркнула:
— Не все ли равно, какой я себя сама считаю? Отметина говорит об обратном.
— Это не все равно. Кем ты являешься на самом деле и что говорят о тебе люди, — это разные вещи.
Шона замялась.
— Вы не поняли. Никто не станет выяснять, какая я на самом деле. С них одного этого хватит, и на том все закончится.
Шона поднесла обезображенную руку к его лицу.
Коналл с трудом поборол желание отшатнуться. Он видел раны и похуже, но почему‑то эта на теле Шоны доставляла ему особую боль.
— Вы слишком долго жили вдали от Шотландии и не знаете, что это значит. Этот знак делает нас изгоями. Нас не принимают на работу, нас не берут в жены. Посмотрите на Уиллоу. Не могу припомнить, сколько у нее было ухажеров, но стоило им увидеть клеймо, как они исчезали. Никто не станет любить слейтера.
Коналл медленно кивнул, сознавая несправедливость всего этого.
— Ты достаточно ясно объяснила, что другие думают по этому поводу. Но я так и не услышал, что думаешь по поводу этой отметины ты сама. Поэтому снова спрашиваю: у тебя в голове злые мысли?
Шона задумалась.
— Раньше их не было, а теперь иногда появляются. Я не смогла бы быть доброй к бандитам, которые на моих глазах перебили всю мою семью. Каждый раз, когда думаю об этом, вижу только кровь.
Шокированный откровением, Коналл тяжело вздохнул.
— Когда это случилось?
— Давно, — сказала Шона, зная, что это неправда. Сколько бы времени ни прошло, те события никогда не померкнут в ее памяти. — Мы были маленькими, около восьми лет. Мама попыталась нас спрятать, когда в дом ворвалась толпа, сломав дверь. Они жаждали крови Томаса и Хэмиша, но родители никогда бы не принесли в жертву своих сыновей. Они пытались прогнать мужчин, но толпа превосходила их числом и силой. Мама и папа… Томас и Хэмиш… и Малькольм. Все были убиты.
Шона закрыла глаза, пытаясь прогнать картину, возникавшую перед ее мысленным взором всякий раз, когда она говорила об этой трагедии.
— Я никогда не забуду лицо человека, который перерезал горло моей матери. Я ненавижу его за то, что убил ее. Я ненавижу его за то, что причинил боль Уиллоу. Но больше всего я ненавижу его за то, что он заставил меня запомнить его.
Представив жестокую сцену, Коналл поморщился. Пять смертей. Вся семья сразу. Одному Богу известно, как это подействовало на восьмилетнюю девочку.
Шона с такой силой сжала гребень каменной изгороди, что побелели костяшки пальцев. Коналл накрыл ее обезображенную руку своей теплой ладонью:
— Мне жаль, Шона.
Шона с удивлением посмотрела на него. Чувствовалось, что он искренне сочувствует ей.
— Кто‑нибудь из вас еще остался? В живых, я имею в виду.
Такого понимания Шона от него не ожидала.
— Наш брат Кэмран. Ему было пять.
— Как думаешь, почему вас троих не тронули?
Она пожала плечами:
— Не проходит и дня, чтобы я не задавала себе тот же вопрос. Но я так и не нашла на него ответа, как ни старалась.
— Где он сейчас?
— Не знаю. Но хочу его разыскать. Поэтому мне нужна свобода. Я должна попытаться найти Кэмрана. Если он еще жив.
Коналл снова вздохнул.
— Это значит, что вам придется сначала разыскать тех людей, которые сделали это с вами, чтобы выяснить у них, что стало с вашим братом.
— Да, именно это я и собираюсь сделать.
Коналл подумал, что со стороны Шоны было бы большой глупостью искать убийц. Если выжившие девочки попадут им в руки, злодеи, вероятно, с ними расправятся, довершив свое кровавое дело. Но Шона обладала здравым рассудком и наверняка просчитала риски. Он не мог не признать, что более отважных женщин еще не встречал. Загнанная в угол, она ни перед чем не остановится.
Однако независимо от ее желания и готовности рисковать, он не мог позволить ей подвергнуть свою жизнь опасности. И пока обладал полномочиями защитить Шону от ее же своевольных намерений.
— Через три года, возможно. А пока у тебя уйма дел. Ты должна сделать это имение прибыльным. И этот долг передо мной превыше всего.
— То есть вы все еще хотите, чтобы я вам помогала? А как же все сказанное мистером Хартоппом?
— С Хартоппом покончено. После того как он однозначно отказался следовать твоему совету, который я посчитал вполне мудрым, я решил, что больше не нуждаюсь в его услугах. Так что, как видишь, у тебя полно работы.
— Я… не знаю, что и сказать.
— Зато я знаю. Это значит, что у меня к тебе еще более высокие требования. Вдобавок к тому, что ты должна трудиться не покладая рук и служить мне прилежно и послушно, я жду от тебя зримых результатов, о чем ты должна мне регулярно докладывать. Но самое главное, я жду от тебя всегда абсолютной честности. Как работодатель я могу научить тебя какому‑то делу, но не могу воспитывать. Этим ты должна заниматься самостоятельно. Ясно?
Шона уставилась на него, прищурив глаза:
— Значит ли это, что вы берете меня в управляющие?
— Да. Только своему управляющему я плачу не за то, чтобы он стоял тут и таращился на овечек. Так что идем со мной. Я хочу кое‑что показать.
Шона молча последовала за Коналлом к дому. Последний поворот событий не укладывался у нее в голове. Она думала, что ее снова вернут в коровник. Несколько нервных часов, прошедших после завтрака, она вновь чувствовала себя пленницей обстоятельств. Но Коналл оставил ее в своем кругу доверия. Хотя они и не освободились от бремени ученического контракта, Уиллоу по крайней мере могла продолжать ухаживать за хозяйским сыном, что ей очень нравилось, и Шона получила возможность избавить себя от злобных наветов Хартоппа. С чувством облегчения она позволила себе расслабиться.
Следуя за Коналлом, Шона поднималась по лестнице. Пройдя этаж, где располагалась его спальня, они поднялись выше. Когда он открыл дверь одной из комнат, навстречу им хлынул поток яркого света. Стены комнаты были оклеены белыми обоями с мелкими цветочками голубого и желтого цвета. Высокое окно отбрасывало на толстый ковер квадраты света. У облицованной деревом стены стояла колыбель из клена и две односпальные кровати у стены напротив. В середине комнаты на лошадке качался ребенок.
