Читаем без скачивания В поисках окончательного мужчины (сборник) - Галина Щербакова

– Я могу исполнить какую-нибудь мечту ваших детей, – настаивала Ольга, но Оксана вытащила из ее рук «шею дерева» и сказала тихо:

– Да что вы!

И улизнула из квартиры, не то смущенная, не то оскорбленная, не то испуганная «этой женщиной».

– Деньги ей не нужны! – возмутилась Ольга. – Это же надо!

– Что с тобой? – спросила я. – Где твое лицо? Видимо, то, что она так сильно отвлеклась на Мотю, сбило ее с толку, она даже чуть поежилась в своем теле, ища то, с чем она ко мне шла.

– Скажи, – резко спросила она, – вот ты живешь со своим почти сорок лет… Это можно назвать любовью или это уже совсем другое?..

Так я и стану ей говорить о себе. Нет на земле такого человека, с которым я стала бы обсуждать самою себя и свои чувства к кому бы то ни было. Моя душа – это мой строго охраняемый загон. Я тут и пристрелить на кордоне могу, если что… Я и сама лишний раз не лезу туда с ревизией. Я ей верю, моей душе. Она у меня девочка умная. Когда я по человеческой подлости сотворю какую-нибудь гадость, она мне устроит такой тайфун, такое торнадо, что мало не покажется. Ну что я могу сказать? Мои отношения с мужем – они под ее юрисдикцией. Любовь – не любовь, я не знаю, что это… Но это у меня неговоримо…

Ольга ждала ответа на вопрос, а я пошла включать чайник. Вернувшись, я сказала:

– Когда-то попробовав, я отвергла измену как не подходящий для меня способ жизни… Даже если он радость…

– Ну понятно, – перебила она меня. – Ты у нас поэтому хорошая. Я же ничего не отвергла… Я вполне по этому делу… И потому плохая… Я тут даже не спорю… Зачем пришла? Забыла… А! Вот это… Оскорбительно или нет признаться, что мужики у меня не держатся, или так мне и надо?

– Чего ты хочешь? – сказала я ей, когда она мне все рассказала. – Ты сама предлагаешь необременительность отношений. Пришла, дверь закрыла… Какого ты ждала от этого навара?

– Значит, сама виновата, – ответила она. – А сразить я по-женски уже не могу? Ну посмотри на меня и скажи! Так, чтоб после меня уже никого не захотелось?

– Еще в древних книгах сказано, что вода сия есть одинакова на вкус из всех источников. Ну что ты как маленькая!.. К тебе грамотный пришел, книжки читает на ночь… Это же не Миша, у которого по молодости лет каждый день солнцестояние. Просчиталась ты с членкором… Тебе что, так не терпелось?

– Да, – ответила она. – Не в том смысле! Мне так хочется причалить…

– У тебя еще времени уйма. Ты еще и родить можешь…

– Нет, – ответила она. – Нет. Хотя на самом деле мне нагадали длинную жизнь. Ты права. Время еще есть. Но меня так это заело… Мясо приготовила. Такое на мне было белье. Сейчас ведь можно купить, что хочешь. Маньку спровадила к отцу, у того день рождения, и они с молодой купили гарнитур. На мои денежки, между прочим… Маньке нравится у них бывать. Новая новость… Я потом целый вечер лежала и смотрела в потолок… Ни одного звонка, ни одного… Даже встала проверить, работает ли телефон. И поняла: муж нужен именно для таких случаев. Когда ты никому, никому не нужна, он выходит из соседней комнаты. Пузыри на коленях, волосята на голове вперемежку, такой никому не нужный, но свой. Так?

– Так, – ответила я. – Тут есть ключевое слово «свой».

– А-а… – протянула Ольга. – Значит, мне и это не подходит. Значит, правильно, что Кулибин живет в другом месте. Я маркиза хочу. Маркиза… Чтоб у него хватило ума на элегантный уход, чтоб не стремглав… Черт знает что! Лучше б я была фригидной, как в детстве. Такая хорошая чистая независимость. И изнутри тебя ничего не скребет.

Потом она стала просить меня уговорить Оксану Срачицу продать ей Мотю, с Оксаны переметнулась на Членова.

– Вот бы встретиться, чтоб гордо пройти мимо, – сказала Ольга. – Тут фильм смотрела. Соплячка, лет двадцати пяти, перечисляла тридцать своих любовников очередному хахалю. И про каждого нашла доброе слово. Даже такое: «язык крепкий». Во-первых, тридцать я бы не вместила. А во-вторых… Знаешь… каждый раз… или почти каждый… мне хочется думать, что это навсегда… Что за идиотка?

Илья Петрович

Ольга уволилась из школы.

– Не стоит того, – сказала она мне. – Времени занимает много, деньги смешные, а здоровье уже не то.

Она съездила в Париж, оделась как куколка. Познакомилась там с одной русской дамой, которая возила в Москву французский товар. Дама была широкого размаха, и Ольга почувствовала себя болонкой, брошенной на автобане. У дамы был муж – полный, сочно налитой алжирец, выученный в университете Лумумбы. Он меланхолично и снисходительно позволял бойкой жене себя содержать. Глядя на него, Ольга подумала, что мало что знает о Востоке. Так случилось, что католики ей как родные, а вот с мусульманами судьба не сводила, а их вокруг как бы все больше и больше, и это, наверное, что-то значит, а может, и не значит ничего. Но такой матовый, такой лоснящийся, хорошо пахнущий и ничего не делающий араб поколебал ее едва-едва успокоившуюся душу. Не то что ей захотелось такого же экзотического мужа, ни Боже мой, а то, что даже в Париже… Даже там деловая, хваткая русская баба сама содержит эдакого пушистого ленивца, потому что… Других нет? Или такая уж сильная любовь, что кормление грудью вполне перезрелого мужчины в радость?

В Париже пришла странная мысль: хорошо бы правильно выйти замуж именно здесь… Чтоб было красиво и под стать городу. И назло этой кормилице араба. Такое красивое назло, которое возбуждает радость. Как тут не подумать, что отрицательный опыт ничуть не хуже положительного в контексте судьбы и жизни, если может взбодрить разного рода идеи. Одним словом, плохое и хорошее – вещь абсолютно не категорическая. Как смотреть.

Он сидел в обратном самолете рядом, аккуратненький такой мужчина сорок шестого размера. Сидя Ольга не могла сообразить его рост, потому что рост целиком зависит от длины ног. Но когда ей понадобилось выйти и сосед встал, то их глаза встретились точно на одном уровне. Почему-то это ее взволновало. И это было непонятно именно в связи с уровнем. Будь он выше – все было бы понятно. Но она не такая уж высокая женщина по нынешним оглоблевым меркам, когда в бой идут стовосьмидесятисантиметровые, а других уже просят не беспокоиться. Тут же глаза в глаза маленький мужчина, но почему-то вздрагивает сердце. В туалете она провела ревизию внешности. Такая прелесть эти французские карандашики, только линией помогающие обрести форму. Она даже не стала подкрашивать губы, сосед бы это заметил, а ей не нужно, чтоб он подумал о ее ухищрениях. Силу же карандаша он не усечет, если он не какой-нибудь там визажист, новая профессия этого безумного времени. Ей даже рекомендовали одного, но она пожалела доллары. Еще не тот случай, подумала, сама справлюсь.

Соседа звали Илья Петрович. Они разошлись во вкусе вин. Она любила красное и теплое, а он – белое и холодное, но уже к концу полета выяснилось, что нечего валять дурака, оба они предпочитают хорошую водку и оба знают свою меру. Разговор как-то тупо кружил именно вокруг гастрономии, и Ольга подумала: это не я офлажковала тему. Я вполне могу и о другом. Потом она подумала, что маленькие и худенькие мужчины, как правило, прожорливы. У нее таких не было. Так, может, и не надо? Но была та встреча глаз на одном уровне, когда, в сущности, все и началось, а это было еще когда – когда только ремни отстегнули. В конце концов она не выдержала и спросила, не работает ли он в системе питания.

Илья Петрович засмеялся и смеялся долго, даже прибегнув к носовому платку, чистейшему и аккуратно сложенному. Отсмеявшись и тщательно вытерев все части лица, которые могли взмокнуть, он сказал, что по профессии газетчик, что уже двадцать пять лет в печати и пишет в основном об экономике, а поговорить о еде любит, потому как тема не способна поссорить говорящих, а, наоборот, даже при разнице вкусов очень сближает.

– Ну не скажите! – засмеялась Ольга. – Не с каждым заведешь разговор об устрицах и лангустах.

– А я о них молчу, – ответил Илья Петрович. – Я не провокатор.

Ольга ждала, что он спросит, чем занимается она. И она ему ответила бы: «Я челнок! Я ваша экономика!» Но он не спросил, и это было плохо, потому что показывало неглубокость его интереса. Можно сказать, даже его поверхностность, потому что мы без своего дела все равно что голые. Тут у Ольги все в голове смешалось, потому что вдруг подумалось: а если у мужчины именно голый интерес, на кой ляд ему ее профессия? Но это ее тоже не устраивало. К концу полета они сидели молча, каждый молчал о своем, уже как бы чувствовалось притяжение земли и всех ее обстоятельств, попробуй тут спастись от их голосов, громких, настырных, тревожных, одним словом, голосов Земли и вцепившихся в нее человеков. Вцепившихся до черноты и крови ногтей. Наверняка Земле не раз хотелось, чуть притормозив, сбросить эту как бы мыслящую биомассу со своего тела. Так хотелось бы! Когда-нибудь она так и поступит. И это будет жестоко, но справедливо.