Читаем без скачивания Реальная страна Бритопия - Елена Уолш

С этого момента началась история моей жизни на фоне коммунального быта…Возможно, мне стоит утвердить себя на литературном поприще и написать «Записки жертвы коммунального быта»? Кстати, где-то читала недавно, что в одной из квартир нашего бывшего дома, приобретенной новыми русскими, нашли записки архитектора Кричинского, создателя дома Эмира. Впрочем, новые русские уже скупили целый подъезд этого дома. Помню, как мы пошли с отцом смотреть комнату в доме № 44 на Кировском, ныне Каменноостровском, проспекте.

Сам дом не показался мне тогда каким-то особенным. В Питере все дома кажутся одинаково серыми, особенно в осенне-зимний период. Это уже позднее, узнав его историю, открыла для себя его великолепие. Вошли в подъезд первого двора дома. Поднявшись по мраморным ступеням лестницы, остановились перед дверью квартиры и отыскали нужный звонок с табличкой «Спасская Т. С.». В ответ на наш звонок, дверь открыла величественного вида седоволосая дама.

— Будьте любезны, следуйте за мной, — пригласила она нас после обмена приветствиями.

На вид ей было лет семьдесят. Её все ещё красивое лицо хранило выражение какой-то досады и надежды одновременно. Она поплыла впереди нас, гордо неся свою голову с густыми волнистыми волосами, которые были подняты наверх и сколоты черепаховым гребнем. На ней была кремовая шелковая блуза, украшенная брошью-камеей у высокого ворота, и черная струящаяся юбка. Фрейлина, — подумала я. Отец, приосанившись, следовал за ней по длинному темному коридору, а я замыкала процессию.

Фрейлина остановилась перед двустворчатой дверью и, распахнув её, царственным жестом, пригласила нас — Прошу! Просторная комната с высокими окнами и потолками была обставлена старинной мебелью, на стенах висели картины в массивных позолоченных рамах. В одном углу комнаты стоял рояль, вдоль одной стены стояли книжные стеллажи, а в центре другой стены — чудесный камин с голландской печью. Другой угол комнаты был отгорожен красивой китайской ширмой. За ней оказалась уютная спальня, состоящая из кровати, шкафа и инкрустированной перламутром тумбочки. Хозяйка пояснила, что рояль — это её хлеб, она дает частные уроки музыки, а книги — это остатки коллекции её отца и мужа.

Госпожа Спасская предложила показать нам «места общего пользования», которые явно не соответствовали присвоенному ей мною статусу. Ванная и туалет не отличались от того, что я уже видела во многих коммунальных квартирах. Хотя стены ванной комнаты, в которой даже было окно, были украшены красивой изразцовой плиткой, сама ванная на чугунных, с львиными головами ножках, была пригодна разве что для стирки белья. Кухня была по традиции просторной и как обычно уставлена многочисленными плитами и тумбочками по количеству семей в квартире. Пока Татьяна Сергеевна, так звали хозяйку, показывала нам свою конфорку и тумбочку, на кухне появились две неприветливого вида неопрятные женщины. Даже не ответив на наши приветствия, они принялись греметь кастрюлями возле своих плит, словно выражая этим свое недовольство нашим вторжением. Пролетарки! — определила я.

Когда мы снова вернулись в покои Фрейлины, она, словно отвечая на мои мысли, пояснила — Этот доходный дом был построен по заказу Эмира бухарского в 1914 году и поселились в нем, помимо создателя дома Кричинского, ученые, военные, юристы, а дом во втором дворе предназначался для мусульман-гостей столицы. А после революции сами знаете…Впрочем, я уже привыкла. Сейчас вот племянница предложила съехаться, я и согласилась.

Напоследок отец галантно поцеловал ей руку…Фрейлина уехала, пролетарки остались и появилась я в виде тонкой прослойки интеллигенции второго поколения…Правда, была еще Майя Николаевна, Маечка, душечка, бывшая учительница, которая деликатно воспитывала всех детей в квартире…Потом Маечка рассказала, что Фрейлина была дочерью известного военного хирурга, они жили в доме с момента постройки. После революции их «уплотнили», она вышла замуж за ученика отца. Отец умер от инфаркта, муж был репрессирован, их снова «уплотнили», потеряла сына в войну и мать в блокаду. С Маечкой мы очень подружились, и часто, не покидая квартиры, совершали литературно-исторические прогулки по городу. Ей я обязана развитием и формированием своего литературного вкуса, да и самим фактом выживания в том мире.

С первым мужем, Костей, я познакомилась на сборах. После института продолжала заниматься стрельбой из МКВ, мелкокалиберной винтовки…Костя был женат, когда мы познакомились. Встречаться нам было особенно негде, все мои поклонники становились неиссякаемым предметом обсуждений моих соседей. Приходилось довольствоваться нечастыми встречами в квартирах друзей, уезжавших в отпуск или командировку. В конце концов, Костя развелся, и я прописала его в своей комнате…Правда, его бывшая жена еще долго продолжала звонить мне с угрозами…

Жизнь в коммунальной квартире, да еще когда окна комнаты выходят во двор-колодец, не оставляет пространства для интимной жизни. Как-то раз во дворе меня и Костю остановил какой-то фотограф-любитель. Предложил нам выкупить фотографии, которые он сделал из окна своей квартиры. На фотографии мы с удивлением узнали себя, запечатленными в один из самых интимных моментов нашей жизни. Мы с возмущением отказались…

Поначалу, как и многие жильцы дома, я гордилась, что живу в таком известном и загадочном доме. И даже не очень пугалась идеи коммунального быта. В конце концов, родители часто рассказывали, как после войны они жили в общежитии, и это были самые счастливые годы их жизни. Но постепенно я осознала, что война по сути дела не закончена, потому что в нашем доме, в нашей квартире, продолжали бушевать классовые битвы. И передовой линией этого фронта была наша коммунальная кухня. Стала все чаще поглядывать на черный чехол на шкафу, где хранилась моя мелкашка. Осознав, что в этой войне победителей быть не может, я стала готовить в комнате сначала на плитке, а потом в микроволновке.

Соседи, подобно воинственным гуннам, терроризировали хрупкий мир цивилизации, оплотом которого в нашей квартире были Маечка и я. Похоже, свои идеи о человеческом общежитии они почерпнули из единственной прочитанной ими книги, «Золотой теленок», из глав о «Вороньей слободке». А мы с Майей находили убежище в мире наших любимых героев Габриэля Гарсиа Маркеса, Хулио Кортасара, Айрис Мэрдок, Ивлин Во. Это про него у нас как-то опубликовали критическую статью, назвав его «гнусная антисоветчица», Ивлин Во. Бывшие ученики обычно снабжали Маечку книгами, которые было не купить в магазинах.

Вопреки закону жанра моё ружье так и не выстрелило, но расчехлить «орудие» мне однажды пришлось. В нашей квартире жила семья Зайцевых. «Зайчиха» Зина работала уборщицей в д/к Ленсовета, а «Заяц» работал грузчиком в каком-то магазине и постоянно пил. Довольно часто он умудрялся все-таки доплестись до дома, но в последний момент автопилот отказывал, и он приземлялся на пол, прямо на пороге перед квартирой. Однажды он устроил очередной дебош, вернувшись с работы. Очевидно, на этот раз он сумел дотянуть и переступить порог квартиры. Как можно было догадаться по крикам, доносившимся из их комнаты, он опять пропил последние деньги, и Зине было не на что купить еды.

Она накормила детей, приготовив обед из последних запасов, а мужа кормить отказалась. В конце концов Заяц-дебошир вытащил бедную визжащую Зину в коридор и поволок на кухню. Я, не в силах больше терпеть этих криков и ругани, схватила свою мелкашку и выбежала на кухню. — Отпусти жену, или ты станешь жертвой несчастного случая, — приказала я Зайцу, наведя на него винтовку. В кухне уже собралась толпа зевак, которые при виде меня с оружием, сразу расступились. Заяц нехотя выпустил из рук свою жертву и удалился к себе в комнату. Зина, заголосив пуще прежнего, устремилась за ним. После этого эпизода волна террора немного ослабла, и при моем редком появлении на кухне соседи сразу замолкали. А Зина даже предложила делать уборку мест общего пользования в дни моего дежурства.

С Костей я развелась вскоре после рождения сына Алеши. «Любовная лодка разбилась о быт«…Правда, кроме быта была еще и ревность, муж продолжал ездить на сборы, в телефонной трубке раздавались голоса женщин, жаждущих общения с моим мужем. Сын незаметно вырос и работал менеджером в российско-германской фармацевтической компании. Костя уехал в Германию с новой женой, а свою однокомнатную квартиру оставил сыну. Я продолжала жить в коммуналке…

Во мне будто зрела классовая ненависть ко всем, кто жил в отдельных квартирах, мог принимать душ, когда хотелось. Не могла понять, как мать может быть так эгоистична, ну зачем ей отдельная квартира, она уже пожила своё, — думала я. А мне все, включая мать, говорили, что надо устраивать личную жизнь. Но как её совместить с коммунальным бытом? Я даже вступила в партию, когда в ящик пришла разнарядка на женщину. Презрительные взгляды сослуживцев я выдержу, а лишних очков партийная принадлежность могла добавить при распределении жилья.