Когда, вспотевшие, вконец замаявшиеся, они вкатили наконец свою поклажу во двор, то оба, как были, повалились на загаженную курами траву.
— Два дня, Костька, делай что хошь, — сказала баба Полина, снимая косынку. Волосы ее тесно прилипли к голове.
И Митя, к которому, конечно, тоже относились эти слова, вдруг почувствовал, насколько сладостнее отдых заработанный.
— На рыбалку… утром… пойдем? — спросил Костя, отдышавшись.
— Когда?
— Как рассветать начнет.
— Ага. А пустят?
— Кто ж нас сейчас не пустит? Сейчас куды хошь…
Карлуша
Деревня Зарицы стояла на высоком берегу речки. Узкая речка текла по широкой лощине. Возможно, если рассмотреть окрестный рельеф по-научному, так это были и не берега речки совсем, а края каньона или огромного плоскодонного оврага, который речка разрабатывала тысячелетиями и вот теперь довела до такой ширины. Сама же деревня Зарицы стояла на равнине, ровной как стол, и все окрестные деревни тоже стояли на равнине. Но равнина эта была изрезана ручьями и речками, и один из самых глубоких прорезов как раз и проделала речка Сужа, что текла через Зарицы.
Сужа была речка необыкновенная. В верхнем своем течении она была пресная, а начиная от Зариц в Сужу впадало такое количество горьких ключей и ручейков, что уже через полкилометра в речке менялось все: водоросли, рыба, даже цвет лежащих в воде камней. Вверх по течению в речке водились налимы, усачи, пескари и веселая змеистая рыбка вьюн. Ниже Зариц — в омутах, оставшихся от весеннего половодья и отрезанных от озера мелкими, бормочущими по камешкам перекатами, страшными для крупной рыбы, — нагуливали жир язи, голавли и лини. К концу лета, когда перекаты совсем мелели и вода в омутах становилась такой горькой, что ее и в рот не возьмешь, взбунтовавшаяся рыба — не хотела, наверно, жить в этой горечи — вдруг устраивала на заре такую пляску, что казалось, будто воду кто-то кипятит снизу.
Вот в такое утро, когда только вставшее солнце осветило крыши деревни, а вся речка в своей лощине еще лежала в тени, Костя и Митя вышли с удочками на косогор к полуразрушенной церкви.
Митя был в деревне меньше недели, но уже знал, что в самом близком от деревни омуте рыба не ловится. Почему не ловится, никто не знал. Отрезанный от речки глубокий длинный омут хранил какую-то тайну.
— Смотри… — вдруг прошептал Костя.
На поверхности необитаемого, как Митя считал, омута вдруг появилась ломаная водяная морщина. Морщина эта, несколько раз поворачивая, обошла омут по краю… Потом вдруг что-то взвихрило, вскинуло воду, всплеск долетел до мальчиков на косогоре, и омут вновь погрузился в предутренний сон.
— Смотри, смотри!! — снова прошептал Костя.
Совсем в стороне от того места, где только что клубком взвинтилась вода, под самой поверхностью неподвижно стояла длинная темная тень.
— Во щучища!!
Щука была метровой, не меньше. Не сговариваясь, мальчики кинулись вниз.
Вот кто здесь всю рыбу сжирает!.. А они-то ломали голову…
Когда они спустились к воде, щуки уже не было.
Они знали, что никакая щука на червяка не идет, однако все же не могли удержаться и принялись закидывать удочки.
Но снова омут словно омертвел: ни одного всплеска, ни одной поклевки.
— На живца ее надо ловить, — бормотал Костя. — Или глушить!
— Как это — глушить?
— А так, — загадочно ответил Костя. — Глушить, да и все. Ну ладно, пойдем-ка в другое место…
Омут, в котором вода словно кипела, они увидели еще издали. Тут и взрослый рыболов потерял бы голову. Мальки носились совсем поверху, чуть ниже — рыбки величиной с палец, а дальше, внизу, на фоне светлого каменного дна ходили стаи темных рыбьих теней — длиной в столовую ложку. Время от времени такая рыбина, видимо что-то сказав другим, вдруг отделялась от них, выныривала, распугав всплеснувшуюся мелочь, глотала что-то одной ей видимое и снова с облегчением уходила в глубину.
Не отрывая глаз от воды, мальчики поспешно разматывали удочки.
Кому из рыболовов не знакомо это чувство, когда ты уже закинул удочку и знаешь, что здесь полно рыбы, и поплавок так замечательно лежит на воде, и рыба сейчас возьмет и дернет, и ты почувствуешь на конце лески эту восхитительную трепещущую тяжесть!
Митя закинул удочку, не сомневаясь, что сейчас начнет клевать. И действительно, рыба набросилась на все наживки. Но это была такая мелочь, которая не в силах даже сесть на крючок. Мальки теребили и грузило, и леску, толкались, отнимая друг у друга право дернуть за наживку, — а толку никакого. Рыба покрупней к крючкам даже не подходила.
— Поглубже надо переставить… — деловито сообщил Костя и передвинул поплавок.
Результат тот же: поплавок продолжал лишь мелко вздрагивать. Наживку теребила мелочь.
— Давай еще глубже!
Крючки опустились почти на дно. Большие рыбы, размеренно совершая свой обход, по-прежнему деловито скользили у самого дна согласными в движениях стайками штук по пять-шесть. Ни одна из них не заинтересовалась обманчивым лакомством.
И тут мальчики услыхали шаги. К омуту, медленно переставляя по тропинке ноги, приближался старик. На плече он нес коротковатую удочку.
— А-а, Карлуша идет, — сказал Костя.
— Какой Карлуша?
— Да Карлуша, немец.
— Какой-такой немец?
— Обыкновенный.
— Он воевал за них, что ли?
— Да не. Он уже тогда почти что слепой был. Знаешь, сколько ему годов? Сто, наверно.
В представлении Мити этот медленно переступающий слепой старик — вон как ощупывал он ногами тропинку! — не мог быть немцем. Немцы для Мити были в танках, в кабинах пятнистых самолетов. Немцы шли засучив рукава и сжимая автоматы. Там, где прошли немцы, вставали пожарища. Густой нефтяной дом с красными языками поднимался к небу, а глаз немцев не было видно из-под рогатых, надвинутых на лоб касок. Была еще одна разновидность немцев: невидимые, уже переставшие наступать, они окопались, засели в бетонных дотах вокруг того снежного поля, на котором погиб папа. Митя никогда не был на этом поле, но хорошо себе его представлял!
Слепой старик с холщовым мешочком в руке и с самодельной безобидной удочкой приближался к омуту.
— Ну, сейчас он нам покажет, — с безнадежностью в голосе произнес Костя.
— Тихо! Услышит же!
— Да ничего он не услышит. И не скажет. Глухонемой он.
— Почему же он тогда немец?
— А кто же?
— Ну, если он ничего не говорит и за немцев не воевал, почему же он тогда немец?
— А у него отец немец был. И мать тоже немка.
— Ты ее видел?
— Я-то? Не, я не видел. Рассказывали.
— А чего он нам покажет-то?
— Нам-то ничего… Да ты смотри, смотри!
Не заметив ребят, старик добрался до самой воды, снял с плеча удочку, ткнул ею в воду, убедился, что конец палки мокрый, и, отступив на шаг, нащупал большой камень. Митя думал, что старик на камень сядет, но тот вынул из холщового мешочка проволочную рамку, раздвинул ее — получилась маленькая табуретка. Старик ощупью приладил ее, чтобы не качалась, сел и принялся разматывать удочку.
— Ну какой же он немец! — еще раз шепотом усомнился Митя. Ничего страшного в тихом слепом старике не было.
— Да не шепчи ты. Он уже тогда ничего не слышал. Немцы-то хотели его старостой назначить. А он только руку вот так ставил к уху — и ни ку-ку. Они ему по-немецки, а он только головой мотает, они по-русски, а он тоже ничего. Так и отстали.
— Может, притворялся? — шепотом спросил Митя.
— Да, говорили… Но вроде и тогда ничего не слышал. А сейчас-то уже и точно.
— Откуда он у вас тут?
— В Зарицах-то? Да он всегда тут жил.
— Ну как всегда?
— Мамка говорит — всегда.
— А почему ты ее мамкой называешь?
— А как еще?
— Мамой.
— Да ну… — И, покосившись на Митю, Костя сказал, как бы извиняясь: — да она и сама привыкла. По-другому стану ее звать — так она удивится небось.
Митя не стал ему говорить, как он бы стал сейчас звать свою маму, если бы она у него была. Он только отвернулся к воде.
— Да ты смотри! — крикнул Костя.
Старик Карлуша тянул по воде здоровенную рыбину. Из тех самых, которые ходили у дна. Тянул он ее не спеша и, кажется, даже не видя. Леску-то он не видел точно: пытаясь взять леску рукой, он несколько раз промахивался. Наконец взял в руку пляшущего на крючке язя, снял и сунул его в свой мешочек. Ни удивления, ни радости не отразилось на лице старика. Он словно и не помышлял, что может быть иначе.
Через минуту-другую Карлуша вытащил еще одну рыбину. Костя и Митя стали невольно приближаться к нему. Вот Костя закинул свою удочку совсем рядом. Вот Митя уже обошел его с другой стороны.
Карлуша вытащил третью рыбину. Это были язи, один лучше другого. А точнее, все одного и того же размера, и спины у них были толстые и жирные.
