Зрители, распаленные вином, с воодушевлением приняли участие в общей суматохе. Они взобрались на лавки и криком подбадривали дерущихся рыцарей. Я решила поскорее увести Алисию с ристалища.
– Вот тебе брак твоей госпожи! – завопил нам вслед хитролицый камергер. – Если английский Генрих желает нашу принцессу, пусть сам за ней явится!
9
– Да что ты себе позволяешь! – кричала Бонна, яростно наваливаясь всем телом на дверь в спальню Екатерины. – Немедленно впусти меня к принцессе, иначе я отправлюсь к королеве и потребую, чтобы тебя отстранили от службы ее высочеству.
Я женщина дородная, у меня хватило бы сил удерживать дверь и дальше, но от слов старшей фрейлины мне стало не по себе. Ни высокое положение Бонны, ни связи ее семьи не позволяли ей требовать чего-либо у самой королевы, однако небрежное замечание, коварно брошенное в нужный момент, способно вызвать самые нежелательные последствия. Следовало быть осторожнее, иначе к вечеру я оказалась бы в Шатле или, по крайней мере, за стенами дворца. И все-таки я держалась твердо.
– Поверьте, мадемуазель, ради вашей же безопасности я со всем почтением предлагаю вам не входить, – убеждала я далеким от почтительности тоном. Бонне удалось просунуть ногу за порог, и наша беседа велась через узкую щелку. – У принцессы жар, и, пока природа недуга неизвестна, она приказала никого к ней не впускать. За лекарем послали, он скоро придет, а до тех пор ее высочество просит вас и других фрейлин молиться, чтобы недомогание не оказалось серьезным или заразным.
На лице Бонны мелькнуло сомнение, которое быстро сменилось твердой решимостью.
– Все, так дальше продолжаться не может! – выпалила она. – Не до́лжно невежественным поломойкам решать, есть ли у принцессы жар, и тем более брать на себя смелость посылать за лекарем. Эта обязанность принадлежит фрейлинам, назначенным королевой. Я дождусь лекаря, препровожу его к постели ее высочества, после чего сообщу королеве о его выводах. Мне также придется сообщить ей об опасном влиянии простолюдинки на ее высочество.
– Вы вольны поступать, как считаете нужным, мадемуазель, – ответила я, резко надавливая на дверь.
Раздался вскрик боли, и нога в туфле из мягкой кожи скрылась за порогом. Я с облегчением захлопнула дверь и вставила в пазы засова колышек, надежно защищавший от дальнейших поползновений. Я исполнила обещание никого не впускать, данное мною Екатерине, но какой ценой? На сей раз я и впрямь опасалась серьезных последствий.
Это происходило спустя два дня после турнира, вслед за бесславным завершением которого Екатерина оказалась свидетелем скандала между королевой и дофином. Королева Изабо обвинила Людовика в своевольном и прилюдном саботаже англо-французского договора, что погубило надежды Франции на мир и процветание. Королева заявила, что ее сын поставил на карту отношения с Англией из мелочной обиды, вызванной позорным поражением в поединке. Дофин не остался в долгу, обвинив мать в наивности и глупой вере в добрую волю короля Генриха.
– Генрих – настоящий бандит, мадам! – гремел дофин. – Он мечтает создать свою империю и ни перед чем не остановится, лишь бы захватить земли, титулы и богатство. Я не в силах уразуметь, как вы можете даже думать о том, чтобы выдать Екатерину за этого жадного и неблагородного человека! Она нужна ему лишь для того, чтобы подняться на ступеньку к французскому престолу. Вы хотите целовать щеку человека, который заточит моего отца в темницу, унизит мою сестру и лишит меня наследства? Я вовсе не разрушил шансы на мир. Я бросил вызов искателю славы и заявил ему, что мир и покой не продаются. Мы не станем откупаться от его агрессии своими землями, парой голубых глаз и двухмиллионным королевским приданым. Если он воображает себя императором, ему придется за это бороться и, даст бог, умереть!
– Вы наивны, Людовик! – возражала королева. – Король Генрих не разбойник, а воин. Напыщенные слова не заставят его отступить. Напротив, он примет ваш вызов и двинется войной на Францию, а мы не можем полагаться на то, что наши вассалы станут нас защищать. Вы вовсе не взяли под контроль свою судьбу, вы бросили ее волкам на съедение!
Подробности этой перебранки сообщила мне печальная и расстроенная Екатерина, пока я помогала ей освободиться от тяжелого парчового одеяния. Потом она опустилась в кресло и молча смотрела на меня, так долго, что я испугалась, не собирается ли она за что-нибудь меня упрекнуть. Сказала она, однако, прямо противоположное.
– Знаешь, Метта, я тебе доверяю. Из всех моих придворных ты единственная пользуешься моим полным доверием. – Она произнесла это так серьезно и грустно, что я опустилась на колени рядом с ней и поцеловала ее руку.
– Я жизнь за вас отдам, – тихо сказала я. – А если это послужит вам во благо, я готова оставить вас, хотя для меня это и невыносимо.
– Не дай бог, – вздохнула она. – Он не настолько жесток, чтобы нас опять разлучить.
Несмотря на ее кажущуюся зрелость, принцесса все еще обладала необходимой юности потребностью в утешении и инстинктивным оптимизмом ребенка. Увы, мой горький жизненный опыт не позволял мне надеяться на помощь Всевышнего.
Екатерина встала, взяла меня за руку и повернула к очагу, где стояло ее кресло с балдахином.
– Садись, Метта. – Она ласково подтолкнула меня к креслу, а сама уселась на табурет. – Я поведаю тебе мои мысли, а ты скажешь мне, что об этом думаешь.
Я смутилась, представив себе, что заявила бы Бонна, если бы увидела зад простолюдинки на королевских подушках. Впрочем, как только Екатерина заговорила, я выкинула из головы случайные мысли.
– То, что я скажу, не должно выйти за эти стены, – осторожно начала принцесса, – ибо мои слова сочтут изменой. Видишь ли, чем дольше я живу при дворе, тем меньше доверяю матери.
Я непроизвольно вскрикнула. Екатерина подняла руку, предотвращая мои возражения.
– Метта, прошу, не говори того, что я могу услышать и от других. Да, я молода и, возможно, не в полной мере понимаю смысл ее слов и поступков. Однако я не глупа. Хотя я могла бы привести много примеров ее нечестности, достаточно будет и одного. Она заявляет, что ненавидит герцога Бургундии за участие в убийстве герцога Орлеанского, но это только слова. На самом деле королева ненавидит графа д’Арманьяка, которым якобы восхищается, хотя их обоюдная враждебность заметна всем. Вдобавок между ней и Людовиком нет теплых чувств. Публично она заверяет, что поддерживает орлеанистов, но тайно сговаривается с герцогом Бургундским. Это не имело бы большого значения, если бы она сохраняла верность королю, однако и это не так. Она сидит рядом с ним на официальных приемах, но в остальное время его избегает. Ей лишь нужно, чтобы он оставался жив, ведь, только будучи королевой, она может править как регент. Когда отец умрет, королем станет Людовик, и ей придется уйти в сторону. Она желает проложить для герцога Бургундского дорожку к месту рядом с королем. Почему? Потому что бургундцы держат Жана под контролем. В союзе с герцогом Бургундским королева сможет и дальше править Францией через сына, которого она отправила в изгнание десять лет назад.
