Томас снова нашел Джанни в тот момент, когда первые отряды под развернутыми знаменами уже проходили мимо их наблюдательного поста в нескольких сотнях шагов от Римских ворот. Во главе их ехал Блез де Монлюк, не смотревший ни вправо, ни влево. Его единственный глаз был устремлен прямо вперед, к будущим сражениям. Следовавшие за ним солдаты не выглядели так, будто выдержали пятнадцать месяцев лишений и осады: весеннее солнце ослепляло, отражаясь от начищенных доспехов и шлемов, от гордо поднятых пик, от мечей, вскинутых в знак приветствия. Французы и отряды наемников по-прежнему оставались хищными птицами, они гордо блестели оперением, красовались пышными рукавами с прорезями, сквозь которые была продернута подкладка всех цветов радуги. Экстравагантные камзолы малинового и нежно-голубого цветов контрастировали с охряными или золотыми штанами, черными и серебряными трико. Томас с содроганием вспомнил, что деньги, которые он получил в первом своем разграбленном городе во Фландрии, были истрачены на такой же наряд. Когда он отказался от роскошных, вычурных платьев, чтобы облачиться в рогожу и грубую шерсть послушника, он словно родился заново.
Испанцы, вставшие вдоль дороги, насмехались над французами, которые отвечали им тем же. Наемники обеих сторон обменивались приветствиями и ругательствами с нынешними противниками, бывшими товарищами, будущими союзниками. Они шли уже полчаса. По подсчетам Томаса, их число составило примерно пять тысяч. Каждый отряд сопровождали его имущество и раненые на больших повозках. А потом из-за ворот донесся пронзительно выкрикнутый приказ, за которым последовало рычание — одно слово, имя их города. И вперед двинулись воины Сиены.
Контраст с теми, кто выходил до них, был разительным. По-прежнему били барабаны — но их было немного, а на знаменах мелькали эмблемы города — волка и отцов-основателей — и знаки нескольких контрад: Льва, Единорога, Скорпиона, Меча. Однако под знаменами Томас увидел мужчин и женщин в простой одежде и дешевых доспехах. Их лица были измождены. Сиенцы безуспешно старались сдержать слезы. Их тела были истерзаны голодом и ранами. Однако они заставляли себя идти гордо. С высоко поднятой головой они покидали родные дома, которые, возможно, им было не суждено увидеть снова. Их предводители отличались от рядовых только шляпами с плюмажами. Во всем прочем они были плоть от плоти своих отрядов: те же текущие по лицу слезы, те же повязки на ранах, та же хромота. Хотя большинство явно не были профессиональными солдатами, однако им удавалось идти в ногу. Их шаги взметнули новое облако дорожной пыли. Барабанный бой и тяжелое дыхание были единственными звуками, которые сопровождали их печальный исход. Враги наблюдали за ними в молчании, только порой кто-нибудь из предателей-изгнанников выходил вперед, чтобы плюнуть под ноги давнего соперника, не получив в ответ даже взгляда.
Обоз сиенского ополчения заметно отличался от огромных повозок французов. В тележках и тачках везли стонущих раненых и больных, скудный скарб громоздился горбами. Томас ощутил напряжение стоящего рядом молодого человека: Джанни подался вперед, как только печально ударили сиенские барабаны. Он спрятал лицо под капюшоном, несмотря на теплое солнце. Одна его рука удерживала край плаща так, что видны были только темные глаза, всматривавшиеся в толпу. Глядя на своего спутника, Томас решил, что ему следует наблюдать именно за этим юношей, к которому он прикован, словно галерный раб к скамье. Следовало лучше понять это загадочное существо, которое жило в монашеской рясе, но вершило смерть, как профессиональный убийца.
Конечно, первым Джанни заметил Хакона, хотя скандинав и согнулся под тяжестью тачки. Его ручищи сжимали две ручки. Глаза Джанни мгновенно скользнули вокруг тачки, но не обнаружили искомого. Тогда они снова поискали поблизости, вернулись обратно — и наконец изумленно остановились. Его отец изменился за три года, прошедшие с их последней встречи. Изменился очень сильно. И дело было не в том, что он стал меньше, как это обычно случается с родителями, когда их сыновья вырастают. Нет, скорее казалось, будто из него что-то вырвали, сократив в размере, превратив великолепного Жана Ромбо в этого щуплого хромого человека, пытавшего толкать тележку. Глаза у Джанни странно затуманились, и он поднял к ним руку, изумленно почувствовав на пальцах влагу. Молодой человек смахнул неуместные слезы, он призвал на помощь себе быстрый гнев и справился с жалкой слезной водицей. Джанни Ромбо давно поклялся, что пролил из-за своей семьи последние слезы. Грешники не стоят соли!
Его сестра шла по другую сторону повозки — той спокойной походкой, которую ему так нравилось передразнивать. Ему никогда не удавалось точно схватить легкие движения сестры. Анна словно парила над землей. Одна ее рука держалась за что-то лежащее в повозке, и Джанни даже сначала показалось, что это — для того, чтобы не потеряться, не уплыть в сторону. А потом он понял, что Анна держит другую руку, которая высовывается из того, что наблюдатель поначалу принял за груду тряпок и одеял. Потом Джанни разглядел высокий лоб и седеющие темные волосы матери. Ее глаза, близнецы его собственных, были спрятаны под опущенными веками. Джанни видел, что Бекк жива, и мог понять, что жизнь еле теплится в ней.
Юноша не заметил, как сделал шаг вперед, как с его губ сорвалось какое-то слово, — он не отдавал себе в этом отчет, пока рядом с ним не заговорил иезуит:
— Что? Ты его видишь? Звать наших людей?
Джанни поднял руку, отступил назад и убедился в том, что за его семьей не следует Фуггер. Наконец, когда у Джанни появилась уверенность в том, что он вполне владеет своим голосом, он проговорил:
— Его с ними нет. Он был бы здесь, если бы собирался уехать. Нет, тот человек по-прежнему в городе. Ищет вот это. — Джанни ткнул сапогом в лежащую у его ног связанную девушку, которая застонала под кляпом. — Она сообщила мне их адрес. Войдем в город?
Томас предоставил Джанни отдавать распоряжение людям, пытаясь разобраться во впечатлениях последних минут. Он был прав, наблюдая за своим спутником. Теперь Томас Лоули знал, что хладнокровный молодой человек, с которым он был знаком так недолго, способен на эмоции. А эмоции всегда были действенным орудием. А еще он видел, на что смотрел молодой человек, точнее — на кого, и был уверен: подобную реакцию могли вызвать только люди, которых Джанни Ромбо сильно любит или люто ненавидит. Возможно, и то, и другое: порой линия, разделяющая два эти чувства, крайне тонка. Но потом Томас отвлекся на девушку, которая шла рядом с тачкой. Нет, не шла: она парила над землей, словно бы позволяя тележке тянуть себя рядом. Она была воздушной, прозрачной — искорка, танцевавшая в лучах солнца, изливавшего потоки света на дорожную пыль и пронзавшего пелену ее черных волос.
