В партизанском отряде Гвоздарев освоил профессию разведчика-подрывника и стал обучать подрывному делу молодежь. Обучал так, как учили оперативному мастерству его самого: восемь раз водил группу и на практике показывал, как надо взрывать воинские эшелоны врага, мосты, водокачки и другие стратегические объекты.
Но девятый поход оказался неудачным: Гвоздарева контузило, и он очнулся уже в плену. Сначала попал в концлагерь под Каунасом, потом в лагерь смерти «Якобштале». Оттуда его отправили в Бельгию, на угольные шахты. Вместе с группой бельгийцев он совершил побег и оказался в Арденнах – центре бельгийских патриотов, боровшихся с немецкими оккупантами. Здесь он встретил других советских военнопленных. Боевая русская группа, руководимая Гвоздаревым, стала совершать налеты на гарнизоны фашистов, взрывать склады с боеприпасами и горючим.
У фашистов Гвоздарев получил кличку Неуловимый Алекс. Они обещали за его поимку 100 тысяч франков. Однако предателей не нашлось.
За участие в боях с фашистами А. П. Гвоздарев был награжден знаком «Участник Сопротивления». Этот знак вместе с грамотой хранится сейчас в Музее ленинградской милиции.
Гвоздарев вернулся в ленинградский уголовный розыск и до последних лет жизни работал старшим экспертом-криминалистом научно-технического отдела…
Но главной задачей ленинградской милиции в годы Великой Отечественной все же оставались охрана общественного порядка и борьба с уголовной преступностью, хотя с началом войны круг ее обязанностей резко расширился, а объем работы по обычным функциональным обязанностям серьезно вырос.
Сотрудники милиции приняли самое активное участие в проведении мобилизации приписного контингента. Уже 23 июня, на второй день войны, началось формирование истребительных батальонов, а затем Ленинградской армии народного ополчения (ЛАНО). Кроме того, в Ленинграде формировалось большое число партизанских отрядов, диверсионных и разведывательных групп.
Огромного напряжения сил и выделения большого числа сотрудников потребовало проведение эвакуационных мероприятий. Успешно была проведена мобилизация автотранспорта предприятий народного хозяйства и его передача в армию.
Большая работа была проведена сотрудниками паспортной службы по поддержанию паспортного режима и проверке эвакуируемых, которые транзитом следовали через Ленинград. Так, оперативник уголовного розыска Федор Баранов, работая на первой заградительной линии, задержал 30 уголовных преступников, пробиравшихся в Ленинград, и трех немецких лазутчиков-диверсантов. За это он был награжден орденом «Знак Почета». (Позже, в 1954 году, за участие в разгроме бандитской шайки Беленького-Сабурова он получил орден Красного Знамени.)
20 октября 1941 года оперуполномоченный уголовного розыска Павел Большаков, проверяя документы у некоего Константинова, проходившего в ночное время без пропуска в Московском районе, обратил внимание, что в паспорте задержанного стоит штамп приема на работу «22 июня 1941 года». Но ведь 22 июня – так запомнившийся всем советским людям день – было воскресеньем.
Оперативник передал Константинова чекистам. Выяснилось, что вместе с гражданами Матвеевым и Орловым он является агентом немецкой разведки. Собранные сведения об оборонной промышленности Ленинграда, дислокации воинских частей они должны были закладывать в тайник у памятника «Стерегущему», к которому каждый вторник являлся агент абвера.
В один из вторников немецкий разведчик был задержан с поличным возле тайника. Так бдительность сотрудника уголовного розыска помогла ликвидировать опасную шпионскую группу.
Война резко изменила характер правонарушений и контингент правонарушителей. Особенно это было характерно для Ленинграда, где в условиях блокады сложились особые условия быта. Если первые два месяца войны в городе наблюдался резкий, почти на 60 %, спад правонарушений по сравнению с двумя предвоенными месяцами, то с началом продовольственного кризиса кривая преступности резко пошла вверх. Быстро росло число краж сельхозпродукции на колхозных полях и в частных хозяйствах. В первую очередь крали картофель, капусту, лук. Заметно выросло число краж птицы и мелкого скота.
Участились квартирные кражи, особенно с наступлением холодов. Жильцы коммунальных квартир, пытаясь найти теплые вещи и продукты питания, самовольно вскрывали комнаты ушедших на фронт или уехавших в эвакуацию людей и пользовались их вещами, ломали на дрова чужую мебель, и делалось это чаще всего для того, чтобы выжить, спасти стариков и детей. Как правило, этих людей не судили, ограничиваясь мерами административного воздействия.
Но были и профессиональные квартирные воры. Их шайки были выявлены практически во всех районах Ленинграда, и судили их беспощадно. Особенно досаждали ленинградцам карманники, кравшие карточки и вырывавшие у ослабевших от голода людей сумки с пайками.
Для борьбы с этими явлениями сотрудники угрозыска и других служб милиции наладили службу прикрытия наиболее крупных очередей и довольно успешно вылавливали эту публику. С взрослыми преступниками сотрудники милиции и работники трибуналов особо не церемонились. Но добрую половину карманников и тех, кто вырывал сумки, составляли полубеспризорные мальчишки. Наиболее злостные правонарушители направлялись по решению суда в детские колонии, но чаще их отдавали в ФЗУ (фабрично-заводские училища), где имелись общежития, или непосредственно в трудовые коллективы, где они находились под постоянным контролем мастера-наставника.
Кошмарная зима 1941–1942 годов породила тот вид преступлений, который фигурировал в сводках происшествий по городу, как «преступления особой категории». Так шифровались факты каннибализма. Случаи людоедства начали фиксировать с декабря 1941 года. За первую декаду месяца было зафиксировано 9 случаев, за две последующие недели – еще 13, к 12 января 1942 года в целом по городу было зафиксировано в общей сложности 77 случаев каннибализма, а в первую декаду февраля – уже 311. С этим видом преступлений велась решительная борьба.
Сотрудникам угрозыска поручили и одно очень щекотливое дело. По данным карточного бюро, рост заявлений об утере продовольственных карточек был в явной зависимости от ухудшающегося положения с продуктами. Так, в октябре 1941 года было утрачено 800 карточек, в ноябре – 13 тысяч, в декабре – 24 тысячи. Причины были удивительно однообразны: «утеряли при бомбежке», «утеряли при артобстреле», а если дом оказывался разрушенным – «карточки остались в квартире». При расследовании оперативникам предстояло отделить людей, действительно утративших карточки, от тех, кто пытался извлечь выгоду из общего горя.
За 1941 год во взаимодействии с партийно-советскими органами было проверено 7460 организаций, что составило три четверти всех организаций города. В результате было выявлено 4300 человек, незаконно получавших карточки. 11 100 человек получали карточки на «мертвых душ». По итогам этой работы органы прокуратуры возбудили 621 дело. В ходе перерегистрации карточек в 1941–1942 годах было выявлено и отобрано 29 тысяч карточек.
Все чаще стали фиксироваться факты бандитских нападений. Бандиты периода блокады резко отличались от бандитов времени НЭПа. Основной их контингент составляли дезертиры из действующей армии. Покидая свои части, они нередко убивали командиров и комиссаров, чтобы завладеть их личным оружием (пистолетами и автоматами) и документами. Как правило, шайки дезертиров были малочисленны, не имели налаженных каналов сбыта награбленного, а в роли пособников обычно выступали близкие родственники. Часто дезертиры имели криминальное прошлое и состояли на оперативном учете в милиции по месту проживания, что облегчало их ликвидацию.
Следует отметить, что раскрываемость бандитизма была очень высокой. В 1942 году она составила 81,2 %, в 1943 году – 98,1 %, в 1944–1945 годах все бандитские группировки были ликвидированы.
В борьбе с бандитизмом ленинградскому уголовному розыску активную помощь оказывали сотрудники НКГБ, контрразведки СМЕРШ Ленинградского фронта и Краснознаменного Балтийского флота и, конечно, простые горожане.
В течение всей войны оперативники работали по 18–20 часов в сутки, они не имели никаких привилегий, кроме одной, – вовремя оказаться на месте происшествия и принять все меры к раскрытию преступления. Об этом говорят бесстрастные цифры статистики. В 1944 году, когда начался массовой возврат в родной город ленинградцев, находившихся в эвакуации, они подали в милицию заявлений на розыск пропавших и похищенных вещей на общую сумму в 19 716 841 рубль. Ленинградская милиция и прежде всего уголовный розыск смогли вернуть им имущество на 11 200 153 рубля, т. е. более 70 процентов. Можно по-разному оценивать работу милиции блокадного Ленинграда, но эти цифры говорят, что там работали настоящие профессионалы. Причем работали в сверхэкстремальных условиях блокадного быта.
