Спустили трап, Магуайр подвел к нему шлюпку. Я осмотрел четырех агентов, нагруженных как лошади, и уже в который раз с тоской подумал о незавидной участи нашей шлюпки. Мы обменялись торжественными рукопожатиями, после чего французский лейтенант-коммандер дал людям последние наставления. Он должен был отправиться на берег с ними и потом вернуть обратно шлюпку.
Французы начали спускаться по трапу. Естественное волнение делало их неловкими, и второй агент споткнулся, переступая банку, и повалился на один борт шлюпки, едва ее не перевернув. Уже находившийся в шлюпке агент вцепился обеими руками в планшир, чтобы не вывалиться в воду, уронив свою ценную поклажу. К счастью, за борт ничего не выпало.
Прежде чем второй агент устроился в шлюпке, начал спускаться третий. Возвестив о своем прибытии громким шепотом, он вытянул ногу и осторожно ступил на среднюю банку. Но лишь только он начал переносить свой вес, как шлюпка отодвинулась от трапа и очень медленно заскользила в ночь. Несчастный вцепился руками в трап, а ногами зацепился за банку и слегка попискивал от страха, в то время как его тело образовало почти горизонтальный мостик. Мы бросили другой трос и подтянули шлюпку вплотную к борту, дав, наконец, возможность неудачливому агенту очутиться в шлюпке целиком. Теперь все было нормально. Мы передали французам весла, они помахали нам на прощание и направились к берегу.
Шлюпка прошла всего лишь несколько ярдов, когда мы заметили, что два агента, спокойно сидевшие на кормовой банке, пытаются встать – очень необдуманное телодвижение на шлюпке. Морской офицер, сидевший на веслах, знал не понаслышке, что такое центр тяжести, и принялся успокаивать непоседливых агентов, но они продолжали активно двигаться, а шлюпка начала угрожающе раскачиваться. Мы видели, что оба ни в какую не желали садиться. В конце концов тот из двоих, что был крупнее, потерял равновесие и с шумом рухнул в воду. Шлюпка, из которой неожиданно убрали 12 стоунов[10] груза, резко накренилась на противоположный борт, и в нее начала поступать вода.
Ситуация не была безнадежной, но троим оставшимся в шлюпке следовало сохранять хладнокровие. Но нет, агент на носовой банке перегнулся через борт и попытался втащить своего насмерть перепуганного коллегу обратно. Очевидно, французы слишком часто нарушали законы равновесия, чтобы это могло остаться безнаказанным, и шлюпка перевернулась. Последовало секундное молчание, а затем ночная тишина взорвалась громкими воплями барахтающихся в воде людей. Первым делом мы пересчитали головы – их было четыре, хотя шума они создавали столько, словно их было минимум втрое больше.
Мы перебросили через борт сеть, после чего Тони прикрепил бросательный конец к спасательному жилету и бросил его пловцу, находившемуся дальше остальных. Затем Магуайр спустился на нижнюю ступеньку трапа и помог первому из французов вернуться на борт.
Никто даже не вспомнил, что мы находимся в какой-то сотне ярдов от вражеского берега. Голоса обезумевших французов и членов команды 658-й, подбадривающих пловцов на весьма сомнительном французском, разносились далеко вокруг. Двух агентов удалось выловить довольно быстро, но двое других окончательно потеряли головы от страха. Они ничего не предпринимали для собственного спасения, только бездумно бултыхались в воде и отчаянно голосили, причем преимущественно в верхнем регистре. Окажись поблизости немцы, они бы, вне всякого сомнения, решили, что началась высадка крупных сил союзников.
Один из французов, обратив к нам бледное лицо, принялся объяснять, что при падении сломал руку, но только договорить он не успел, угодив под струи сточных вод, льющиеся из трубы на борту корабля. После этого наш матрос Смит сжалился над беднягой, нырнул за ним и помог забраться на борт. Но теперь мы нигде не видели четвертого члена команды – французского моряка. Мы его отлично слышали (а кто бы не услышал?), но не видели. Потребовалось некоторое время, чтобы понять: он попал под острую скулу в носовой части корабля. При каждой волне несчастный получал чувствительный удар по голове. И снова Смит вызвался нырнуть. К этому времени Корни уже начал беспокоиться. Поднялся северный ветер, и нас несло к месту, где вполне могли располагаться береговые батареи. Но через несколько секунд Смит вынырнул, подталкивая перед собой последнего француза. Как только все искупавшиеся оказались на борту, Корни повел 658-ю прочь от берега.
Отойдя от берега на несколько миль, Корни сдал мне вахту и пошел в кают-компанию посмотреть, что поделывают французские агенты. Они уже высохли и переоделись, позаимствовав одежду у членов команды 658-й. Следует отдать им должное – они собирались все-таки высадиться на берег и продолжать операцию. Но двое из них определенно находились в состоянии шока и страдали от последствий чрезмерного употребления внутрь морской воды. Поэтому, поразмыслив, командир группы решил отправить на берег только одного человека, даже несмотря на потерю оборудования.
В полночь 658-я снова подошла к берегу. На этот раз использовали резиновую лодку, а вездесущий Смит снова вызвался поучаствовать – помочь французскому лейтенанту доставить агента на берег.
Мы напряженно ожидали возвращения лодки, до боли в глазах вглядываясь в темноту. Но Смит греб настолько бесшумно, что лодка обнаружилась, только когда она вплотную подошла к борту. Корни с облегчением вздохнул.
Глава 11. МАЛЬТА НА РОЖДЕСТВО
Помимо участия в операции рыцарей «плаща и кинжала», долгие осенние месяцы 1943 года не принесли нам ничего интересного. Мы регулярно выходили из Бастии в штормовое море и сражались в основном именно с ним. Шли дни, похожие друг на друга как две капли воды.
Наше изолированное положение на Маддалене и в Бастии доставляло немало трудностей. Мы находились в удалении от проторенных морских путей, да и англичан на Корсике и Сардинии, кроме нас, почти не было, поэтому получение любых запасов было делом нелегким и хлопотным. Постоянно чего-то не хватало, причем отсутствие одного пагубно отражалось на моральном духе людей, а другого – на эффективности их участия в операциях. К концу ноября ситуация стала катастрофической. Уже шесть недель не доставляли почту, а наше меню вселяло уныние в сердца даже самых убежденных оптимистов.
Команда 658-й была еще не в самом худшем положении, поскольку обладала сущим сокровищем – очень способным, пожалуй, даже талантливым коком. Самоучка, он вкладывал душу, творя кулинарные шедевры, и в его руках даже опостылевшее консервированное мясо с овощами превращалось во вкуснейшие пироги.
Во время сицилийской кампании, когда нехватка продовольствия стала особенно острой, он брал обычную сельдь в томатном соусе, обжаривал ее в панировочных сухарях и подавал как «сицилийскую озерную форель». После перехода флотилии на север он продолжал иногда потчевать нас этим весьма неплохим на вкус блюдом, но изменил его название на «сардинскую озерную форель».
Но даже вдохновенный Джок Эллиот почти ничего не мог сотворить из сушеной картошки и других сушеных овощей, которые теперь составляли главную часть нашего рациона. Мы месяцами не видели свежих фруктов, мяса и овощей, а очень редко попадавшее на наши столы масло было тоже консервированным и вовсе не полезным для желудка. Даже свежий хлеб был для нас роскошью, но на этот счет в конце концов была достигнута договоренность с местными пекарями, которые подрядились ежедневно снабжать лодки и базу свежим хлебом.
Сойдя на берег на Маддалене, пойти было некуда. На острове не было никаких достопримечательностей, его унылый ландшафт очень напоминал пустынные и безжизненные окрестности Скапа-Флоу. Заняться здесь было совершенно нечем – разве только поплавать. Люди значительную часть свободного времени проводили на борту, даже если имели возможность сойти на берег.
Корни всегда заботился о поддержании морального духа команды на высоте, причем некоторые методы, которыми он действовал в кают-компании, достойны упоминания. Как-то вечером он ушел на берег и через два часа вернулся, нагруженный пакетами.
– Гляньте-ка, парни, – ухмыляясь, сказал он. – Я слышал, что здесь есть старый итальянский склад, на котором остались кое-какие припасы. Сегодня я его посетил и убедил сторожа расстаться с некоторыми вещами. Пусть лучше это побудет у нас – все равно рано или поздно туда кто-нибудь доберется.
Мы принялись изучать содержимое свертков. В первом находились две красивые скатерти и подходящие к ним по цвету и рисунку салфетки, во втором – столовый сервиз, а в третьем – тяжелая, но потрясающе отделанная хромированная сахарница с монограммой «R. M.» (Reggia Marina). Кроме того, Корни приволок две изящные настольные лампы и целую груду столовых приборов.
На следующий день мы придумали новую официальную церемонию, которую неукоснительно соблюдали все время, пока была возможность. Со стороны она, должно быть, выглядела впечатляюще… В то время стюардом у нас был веселый и очень общительный уроженец Йоркшира по фамилии Кристон. Парень выглядел немного неуклюжим из-за очень внушительных габаритов, но был ловок и подвижен. Ему было приказано накрывать стол со всей возможной торжественностью и подавать блюда, будучи одетым в чистую белую форму. Когда наступило время ленча, Корни произнес первую фразу:
