Мистер Вудхаус был совершенно согласен с дочерью, но присовокупил:
– Наш маленький друг, мисс Харриет Смит, также прелестная в своем роде молодая особа. Ты, дорогая, непременно полюбишь Харриет. Эмме трудно было бы найти себе более подходящую подругу.
– Отрадно это слышать, но, насколько мне известно, лишь Джейн Ферфакс получила отменное образование и обладает превосходными душевными качествами. К тому же они с Эммой как раз одного возраста!
Живо обсудив Джейн Ферфакс, перешли на другие, столь же мирные темы. Вечер продолжался в обстановке такой же гармонии, однако не обошлось и без нового, хотя на сей раз незначительного, повода для волнения. Подали овсянку; разговор перешел на это целебное блюдо: овсянку расхваливали на все лады и воспевали ее полезность. Пришли к выводу о безусловной необходимости овсянки для всех и каждого. Затем последовало несколько гневных филиппик в адрес некоторых домов, где не умеют правильно сварить овсянку. К большому огорчению мистера Вудхауса, его старшая дочь на собственном опыте испытала следствие недостаточного уважения к овсянке: ее личная кухарка в Саут-Энде, молодая женщина, нанятая на время, никак не могла взять в толк, что от нее требуется, когда ее просили сварить добрую миску овсянки. Она так и не научилась варить кашу негустую, без комочков, но и не слишком жидкую. Сколько бы раз Изабелла ни изъявила желание поесть каши и ни заказала овсянку, блюдо ни разу не было сварено должным образом. Разговор все больше сползал в нежелательную сторону.
– Ах! – воскликнул мистер Вудхаус, качая головой и устремляя на Изабеллу взгляд, исполненный нежной заботы и тревоги. Эмма перевела для себя его восклицание так: «Ах! Конца не видно печальным последствиям твоей необдуманной поездки в Саут-Энд. Я просто не нахожу слов». Некоторое время она лелеяла надежду, что отец, не найдя слов, не будет продолжать и, погрустив втихомолку, снова вернется к наслаждению собственной безупречно сваренной овсянкой. Однако, поразмыслив несколько минут, мистер Вудхаус завел старую песню: – Я всегда буду жалеть о том, что ты осенью вместо приезда к нам отправилась на море.
– Но о чем тут жалеть, сэр? Уверяю вас, детям пребывание на море принесло много пользы.
– И более того, если уж тебе взбрело в голову непременно поехать на море, то надо было ехать куда угодно, только не в Саут-Энд. Саут-Энд – нездоровое место. Перри очень удивился, узнав, что вы все же остановились на Саут-Энде.
– Знаю, папенька, многие так считают, но на самом деле это заблуждение. Наше здоровье там не оставляло желать ничего лучшего, грязи не доставили нам ни малейшего неудобства. Кстати, мистер Уингфилд тоже полагает, что мнение о нездоровом климате этого места ошибочно. А я твердо знаю, что его суждениям можно доверять, ибо он хорошо разбирается в тамошнем климате. Чего далеко ходить, его собственный брат с семьей неоднократно бывал там.
– Дорогая, если уж вы собрались на море, вам следовало отправиться в Кромер. Однажды Перри провел там неделю и считает, что Кромер – лучший из морских курортов. Море там чудесное, уверяет он, а воздух чистейший. Из его рассказов я уяснил, что там без труда можно снять дом не на самом берегу, а примерно в четверти мили от моря – это очень удобно. Тебе надо было посоветоваться с Перри.
– Но, дорогой батюшка, ехать туда значительно дальше! Вы только представьте: путешествие длиною около ста миль вместо сорока.
– Ах, душенька, как говорит Перри, когда на кону здоровье, ничто другое не должно приниматься в расчет: и если уж собрался путешествовать, то какая разница, сколько проехать – сорок миль или сто. Конечно, лучше вообще не двигаться с места, лучше оставаться в Лондоне, чем ехать за сорок миль в место с еще худшим климатом. Вот точные слова Перри. Ему ваша поездка показалась весьма необдуманной.
Эмма напрасно пыталась остановить отца – мистер Вудхаус сел на своего любимого конька. Она ничуть не удивилась, когда в разговор вступил мистер Джон Найтли.
– Мистер Перри, – вмешался он раздраженным тоном, – лучше бы держал свое мнение при себе, пока его не спрашивают. Чего ради он лезет поучать меня? К чему мне его советы? Мне лучше знать, на какой курорт выезжать с семьей. Неужели он считает, будто я не в состоянии позаботиться о своих близких? У меня своя голова на плечах есть. Я не нуждаюсь ни в его указаниях, ни в его лекарствах! – Он обиженно замолчал, а чуть позже, несколько остыв, ехидно продолжил: – Если мистер Перри может указать мне, как с удобством отвезти жену и пятерых детей за сто тридцать миль при тех же расходах, что и в поездке на сорок миль, я охотно предпочту, подобно ему, Кромер Саут-Энду.
– Верно, верно! – с готовностью поддержал брата мистер Найтли. – Ты, Джон, как всегда, зришь в корень. Но вернемся к моим планам. Как тебе известно, я собираюсь продлить дорогу до Лангэма, сдвинув ее вправо, чтобы она не проходила через наши пастбища. Я не предвижу здесь никаких затруднений. Если бы мои планы угрожали удобству жителей Хайбери, я бы и не брался за дело, но вспомни, как дорога проходит сейчас… Однако ты лучше все себе представишь, если мы посмотрим на карту. Надеюсь завтра утром видеть тебя в аббатстве, тогда мы вместе изучим карты и ты сможешь высказать свое мнение.
Мистера Вудхауса изрядно взволновал такой резкий отзыв о его друге Перри, которому он хоть и бессознательно, но определенно приписывал многие собственные чувства и мысли. Однако нежное внимание и забота дочерей постепенно загладили неловкость, а готовность одного брата немедленно затушить тлеющий пожар и стремление второго брата держать себя в руках предотвратили новые вспышки.
Глава 13
Трудно было найти женщину счастливее миссис Джон Найтли во время ее краткого пребывания в Хартфилде. Каждое утро она, взяв всех пятерых детей, обходила старых знакомых и каждый вечер подробно обсуждала все увиденное и услышанное с отцом и сестрой. Единственным ее желанием было замедлить бег времени. Она испытывала совершенное блаженство, только слишком уж кратким было ее пребывание под кровом отчего дома.
Обычно друзьям в Хартфилде посвящали утренние, а не вечерние часы; однако приглашения на один званый, а именно рождественский, ужин избежать было невозможно. Мистер Уэстон не принял бы никаких возражений; они все непременно должны приехать к нему в Рэндаллс. Даже мистеру Вудхаусу пришлось примириться с неизбежным и отправиться в гости вместе со всеми, иначе ему предстояло бы разлучиться с любимыми дочерьми, зятем и внуками.
Будь на то его воля, он всемерно усложнил бы всем поездку, однако поскольку карета и лошади зятя и дочери находились в Хартфилде, то он ограничился легким беспокойством по поводу того, как они все разместятся и покойно ли доедут; Эмме не составило большого труда убедить батюшку в том, что в одной из карет места, скорее всего, хватит и для Харриет.
Кроме них, на ужин пригласили лишь Харриет, мистера Элтона и мистера Найтли – ведь Рождество встречают в самом тесном, можно сказать, семейном кругу. Вудхаусы собирались заехать за остальными гостями по пути. Число приглашенных было небольшим еще и потому, что хотели потрафить привычкам и вкусам мистера Вудхауса.
Вечер накануне славного события (ибо то, что мистер Вудхаус собирался 24 декабря ужинать вне дома, было поистине великим событием) Харриет провела в Хартфилде и домой ушла такая простуженная, что, если бы не ее пламенные уверения, что миссис Годдард позаботится о ней наилучшим образом, Эмма ни за что не позволила бы ей покинуть свой дом. На следующий день Эмма навестила подругу: оказалось, что о визите Харриет в Рэндаллс не может быть и речи. Бедняжку лихорадило, и у нее сильно болело горло. Миссис Годдард суетилась и хлопотала вокруг нее и уже готова была позвать мистера Перри, а самой Харриет была так тяжко, что она скрепя сердце вынуждена была отказаться от долгожданного званого ужина, хотя при воспоминании о том, чего она из-за болезни лишается, слезы так и брызнули у нее из глаз.
