Судно еще держится на плаву.
Теперь надо вернуть фильтры на место.
Внезапный приступ головокружения, его рвет — рвет угольной пылью. Затем он ныряет. Завинчивать труднее, чем отвинчивать. Отверстия маленькие, надо попасть в резьбу, работая под водой, задерживая дыхание, борясь с сильной качкой.
Проходит еще один час. Вверх-вниз, вверх-вниз. Наконец осталось завинтить последний фильтр.
Он теряет сознание и падает.
Приходит в себя. Кто-то позвал его. Он знает: если хоть один фильтр не станет на место, можно было не трудиться, не чистить другие. Поднимается на ноги. Странная тишина: словно все на борту знают, что происходит в его отсеке, и понимают — теперь или никогда. Он снова ныряет.
И роняет фильтр.
На дне колодца хватает щелей. Он лихорадочно ищет. Вынужден всплыть за воздухом, цепляется за какую-то трубу, слабеет, уходит под воду — все, готов…
Но тут рука нащупывает что-то знакомое: фильтр. Из последних сил он отталкивается ногами и всплывает.
Долго налаживает дыхание, произносит вслух: «Теперь или никогда». И без промаха, сразу вставляет фильтр в нужное отверстие и завинчивает.
Всплывает.
Он стонет, но помощник, просунувший голову в дыру в переборке, все понял. Можно проверять помпы. Восемь человек бросаются к насосам. Они работают. Гонят воду за борт.
Океан возвращает ее. Но в машинном отделении вода уже не прибывает. Восемь человек, мокрые насквозь, вконец измотанные, ходят по кругу, по кругу, и поршни исправно стучат. Насосы откачивают воду. Волны бросают ее обратно. Но развить наступление уже не могут.
Из насосного колодца выбирается человек, весь в мазуте и угольной пыли. Шатаясь, бредет к отверстию в переборке, останавливается, соображая — куда теперь? Наверх или вниз? На этот раз — наверх. Хватается руками за края изрубленных досок, кто-то помогает ему, он просовывает голову, но плечи застревают, словно они разбухли от холодной влаги и не желают покидать трюм.
Он срывает с себя лохмотья, голый протискивается через дыру, дубовые щепки впиваются в кожу. И вот он снова вместе со своими товарищами.
Судно держится на плаву. Кто-то кричит:
— Вода убывает!
Восемь человек на палубе ходят по кругу, по кругу, сжимая рукоятки стертыми, закоченевшими пятернями.
Кто-то набрасывает на плечи Эванса шинель, и он поднимается на палубу.
Один из восьмерки — Скотт.
Еще трех собак смыло за борт волнами. Две лошади сдохли. Молодой парень причитает:
— Две лошади сдохли!
Трупы освобождают от цепей и отправляют за борт.
Шторм продолжает молотить «Терра Нову».
Но судно сопротивляется. Вода в кочегарке больше не прибывает.
На другое утро новое сообщение: вода начала убывать.
Шторм ревет уже не так грозно, судно мало-помалу выравнивается. Среди дня — пошли третьи сутки с начала шторма — удается разжечь огонь в топке.
«Терра Нова», напоминающая подраненную чайку с взъерошенными перьями, начинает приходить в себя. Вот из трубы пошел дым. Судно вновь развивает ход.
На борту нет сухой тряпки, нет ничего горячего, но теперь, когда в топке гудит пламя, можно высушить несколько мешков. Скотт велел хорошенько растереть всех пони, чтобы наладить им кровообращение. Собаки лучше лошадей перенесли шторм.
Животные должны ведь жить, пока не падут во льдах?
Люди все налицо.
Рейс на юг продолжается.
* * *
«Терра Нова» вошла во льды. Судно живет, хоть и сильно потрепано, и люди, не жалея сил, устраняют повреждения. Великая пустыня на юге обдает их ледяным дыханием, гигантские айсберги, голубые на рассвете и ослепительно красные, когда над черными водами поднимается солнечный диск, плывут им навстречу, тая глубоко под водой свои загадки.
В поднебесье, расправив могучие крылья, долго корабль провожали альбатросы, словно безмолвные часовые. Теперь они пропали. Люди остались наедине с океаном, льдами и всевышним.
Льды становятся плотнее. Судно протискивается между льдинами. На палубе — осунувшиеся люди. Обессиленные лошади лежат на боку, их растирают теплыми мешками, налаживая кровообращение. Вновь принимаются выть собаки. По ночам заметно подмораживает. Порывы острого ветра, непривычные узоры высокого звездного неба. И снова рассвет.
А вот и первый тюлень. Затем к судну направляется степенная процессия вышедших на пенсию бургомистров. Они все в черно-белом облачении. Учтиво поклонившись, несколько минут стоят, наклонив голову набок и разглядывая «Терра Нову», потом делают еще шаг вперед. Без приглашения они не соизволят подняться на борт. Ждут — сперва почтительно, потом с легким раздражением. Пингвины.
Ученые на борту оживают. Чью-то светлую голову посещает мысль, что пингвины, возможно, музыкальны. На судне есть граммофон. И вот надо льдами разносится музыка.
Вопреки сомнениям маловеров, предположение оправдывается. Самый молодой пингвин пускается в пляс. Остальные с снисходительным презрением созерцают его антраша. Но затем и старшие вроде бы оттаивают. Медленно покачиваются, словно осваивая технику танца, переступают в такт музыке, весело качают головой, забыв о степенности.
Человек с граммофоном меняет пластинку. Ставит «Боже, храни короля». Новая музыка производит совсем другое впечатление. Пингвинам явно не чуждо чувство национальной гордости, и они уважают гимн Империи. Они вытягиваются в струнку. Однако эта мелодия создает проблемы на борту «Терра Новы». Экспедиция ведь военная. Должны ли все принять стойку «смирно», хотя бы гимн игрался для стаи пингвинов? Мужчины, обросшие густой щетиной, всерьез берут под козырек — не все, кое-кто делает это в шутку. А как поступить начальнику экспедиции, который, поднявшись на палубу, слышит то, что слышит, и видит то, что видит?
Тут проявляется его изысканная гибкость, тактичный юмор, пусть в рамках флотского устава, но тем не менее человечный, теплый. Никаких офицерских окриков, только суховатый смешок, после которого люди, отдающие честь далекому королю, опускают руку и довольно ухмыляются.
Они выводят лошадей на лед. Сейчас люди всего лишь люди, а не командиры и исполнители команд. Всех объединяет сочувствие тощим клячам из Сибири, которые проделали такое долгое плавание и которых люди теперь подпирают с боков, по двое с каждой стороны. Растирают теплыми мешками, уговаривают погрызть кусок сахара, сухую горбушку, вдоволь поят водой.
Но до чего жалко выглядят здесь лошади, в резком солнечном свете на льду, опаршивевшие, полуслепые после заточения в тесных закутках среди рваных угольных мешков на палубе. Их заново учат ходить, и они медленно оживают, меж тем как побитая штормом «Терра Нова» отдыхает у кромки льда и какой-то пес радостным воем приветствует дыхание мороза.
