И опять индейцы пустились вскачь по направлению к лагерю американцев, увлекая за собой скот, который находился в центре отряда.
ГЛАВА VIII. Изгнанники
Чтобы как следует уяснить дальнейшие события, мы вынуждены прервать на минуту наш рассказ и поведать о довольно странной истории, которая случилась в прериях Запада лет за тридцать до того времени, к которому относится наше повествование. У индейцев, каковых совершенно несправедливо, по нашему мнению, упорно считают дикарями, есть обычаи, свидетельствующие о редком здравом смысле и глубоком знании человеческой природы.
Команчи, по-видимому помнящие, что являются осколками некогда сравнительно высокой цивилизации, сохранили наибольшее число этих обычаев, бесспорно носящих печать оригинальности.
Однажды в феврале, который эти краснокожие называют Луной прилетающих орлов, 1795 или 1796 года одно селение племени Красной Коровы находилось в сильном волнении.
Хачесто, или глашатай, сзывал воинов к седьмому часу дня с крыши хижины на большой площади, возле ковчега первого человека, где должны были держать совет.
Напрасно воины спрашивали друг друга, пытаясь понять причину неожиданного собрания; никто не знал, о чем пойдет речь, даже сам глашатай находился в неведении. Поневоле пришлось дожидаться часа сбора, хотя догадок и слухов, само собой, было предостаточно.
Краснокожие, которых писатели, введенные в заблуждение, представляют людьми холодными, сдержанными и молчаливыми, напротив, очень веселы и болтливы между собой.
Сие ошибочное мнение бытует, во-первых, из-за того, что общение между белыми и индейцами крайне затруднительно и встречает неодолимые препятствия — обоюдное незнание языка, обычаев и привычек друг друга и так далее, а во-вторых, поскольку каждому коренному обитателю Америки при общении с европейцами, кто бы они ни были, присуще недоверие вследствие закоренелой ненависти, которая разделяет эти две породы людей.
Во время своего продолжительного пребывания среди индейских племен автор этих строк очень часто имел случай убедиться, как жестоко ошибается общество насчет краснокожих. Присутствуя при их долгих беседах по вечерам в селениях или во время охотничьих экспедиций, он нередко целыми часами слышал беглый и непрерывный обмен шутками и остротами, который вызывал дружный смех индейцев, их добрый и беззаботный хохот, так что рот до ушей, слезы градом из глаз, и звучит он как-то гортанно, как это встречается только у негров, хотя смех индейцев не бессмыслен, тогда как у черных в нем всегда звучит что-то необъяснимо скотское.
К концу дня, в час, назначенный для собрания, большая площадь селения племени Красной Коровы представляла собой весьма оживленное место.
Воины, женщины, дети, а также собаки — неразлучные спутники краснокожих, толпились вокруг широкого пустого круга, посреди которого горел огонь совета, а возле него сидели, поджав ноги и соблюдая надлежащий этикет, главные вожди племени.
По знаку почтенного возраста старейшины, волосы которого, белые, как серебро, густыми волнами ниспадали на плечи, трубконосец принес большую трубку совета и поочередно подал чубук каждому из присутствующих вождей, не выпуская из рук самой трубки.
Когда каждый из вождей выпустил по клубу дыма, трубконосец повернул чубук поочередно к четырем сторонам света, бормоча таинственные слова, которых никто не мог расслышать, потом вытряхнул пепел из трубки в огонь и произнес громким голосом:
— Вожди, воины, жены и дети Красной Коровы, совет собрался, чтобы обсудить важный вопрос. Молите Повелителя Жизни внушить ему мудрость.
— Да внушит Повелитель Жизни совету мудрость! — хором отозвались присутствующие.
Тогда трубконосец почтительно поклонился вождям и ушел, унося с собой трубку.
Совет начался.
По знаку старейшины-долгожителя один из вождей встал, поклонился присутствующим и громко сказал:
— Почтенные старейшины, вожди и воины моего племени! Возложенный на меня долг камнем давит мне на сердце… Выслушайте меня со снисхождением, не давайте гневу овладеть вами, пусть одна только справедливость предпишет строгий приговор, который вам, может быть, предстоит вынести. Моя обязанность очень тяжела, повторяю, она наполняет грустью мое сердце. Я вынужден обвинять перед вами двух знаменитых вождей самого знатного рода, хотя оба они заслужили нашу признательность, не раз оказав племени большие услуги. Необходимо назвать их имена в присутствии всех. Это Прыгающая Пантера и Ястреб.
При упоминании этих известных и справедливо уважаемых имен ропот изумления и скорби пробежал по рядам зрителей.
Но по знаку старейшины почти мгновенно снова воцарилась тишина, и вождь продолжал:
— Отчего облако вдруг затмило разум двух этих воинов и до того помрачило их согласие, что они стали непримиримыми врагами, тогда как прежде любили друг друга, словно братья, и дружбой своей служили примером для всех нас? Отчего Великий Дух совсем отступился от них, так что едва они завидят друг друга, как в глазах их сверкают молнии, грудь вздымается, и руки ищут оружие, чтобы нанести смертельный удар? Этого никто не может сказать. Сами эти вожди на все вопросы отвечают, опустив глаза, упорным молчанием и ни за что на свете не желают открывать причину жестокой вражды, вносящей в наше племя смятение и печаль. Такому позорному зрелищу надо положить конец, терпеть его дольше — значит, подавать дурной пример нашим детям… Старейшины, вожди и воины! Я требую во имя справедливости, чтобы непримиримые враги навсегда были изгнаны из племени сегодня же при заходе солнца. Я все сказал. Справедливы ли мои слова, люди племени?
Вождь сел среди мрачного безмолвия. В этой тишине, в присутствии почти двух тысяч человек, можно было расслышать биение сердец, удрученных печалью, так глубоко внимал каждый словам, произнесенным на совете.
— Нет ли среди нас вождя, который желал бы возразить против обвинения? — спросил старейшина-долгожитель слабым голосом, тем не менее слышимым во всех концах большой площади.
Один из членов совета встал.
— Я скажу, — начал он, — однако не для того, чтобы опровергнуть слова Тигрового Кота — к несчастью, все, что он сказал, совершенно верно, и он не только не преувеличил, но со свойственными ему добротой и мудростью, напротив, смягчил гнусность этой ненависти, — я только хочу сделать замечание своим братьям. Вожди виновны; к сожалению, это доказано неоспоримо и дальнейшие рассуждения на эту тему излишни. Но Тигровый Кот сам сказал со свойственной ему честностью, что виновные — храбрые воины, оказавшие своему племени большие услуги. Все мы любим их и дорожим ими. Будем же строги, но не жестоки! Нельзя отвергнуть их, как поганых шакалов. Прежде чем покарать, предпримем последнюю попытку помирить их. Эта последняя мера, быть может, тронет их сердца и нам посчастливится сохранить двух знаменитых вождей для нашего племени. Если же они останутся глухи к нашим просьбам, если наши увещевания не увенчаются желаемым успехом, тогда будем неумолимы; так как нельзя исправить зло и побороть ослепление, то положим предел этому позору и, как того требовал Тигровый Кот, изгоним виновных навсегда из нашего племени. Я все сказал. Справедливы ли мои слова, люди племени?
