Читаем без скачивания Под знаком незаконнорожденных - Владимир Набоков

– Тебе нравится, ты принимаешь это? – спросил озабоченно Эмбер.

– По-моему, чудесно, – ответил, нахмурясь, Круг. Он встал и прошелся по комнате. – Кое-какие строки нуждаются в дополнительной смазке, – продолжал он, – и мне не понравился цвет мантии рассвета, я представляю себе «russet» менее кожистым и пролетарским, но, может быть, ты и прав. В целом получается просто чудесно.

Он говорил это, подойдя к окну и бессознательно глядя во двор, в глубокий колодец света и тьмы (ибо, как это ни странно, час был послеполуденный, не полночный).

– Ну, я очень рад, – сказал Эмбер. – Конечно, нужно еще переменить массу мелочей. Я думаю остановиться на «laderod kappe».

– Некоторые его каламбуры… – сказал Круг. – Ба, это еще что за притча?

Он вдруг увидел двор. Двое шарманщиков стояли там в нескольких шагах один от другого, и ни один не играл, напротив, – оба глядели подавленно и были словно бы не в своей тарелке. Немногочисленные малолетки с тяжелыми подбородками и зигзагообразными профилями (один малец держал за веревочку игрушечный автомобильчик) молча на них таращились.

– Отроду не видел двух шарманщиков зараз в одном и том же дворе, – сказал Круг.

– Я тоже, – сказал Эмбер. – А теперь я тебе покажу…

– Хотел бы я знать: что случилось? – сказал Круг. – Вид у них донельзя смущенный, и они не играют или не могут играть.

– Может быть, один из них вторгся в пределы другого, – предположил Эмбер, выравнивая свежую стопку листков.

– Может быть, – сказал Круг.

– И может быть, каждый боится, что стоит ему начать, как соперник примажется со своей музыкой.

– Может быть, – сказал Круг. – И все-таки зрелище редкостное. Шарманщик – самая что ни на есть эмблема одиночества. А тут – нелепое удвоение. Они не играют, а смотрят вверх.

– А теперь, – сказал Эмбер, – я прочитаю тебе…

– Мне известны люди только одной профессии, – сказал Круг, – которые вот так же заводят глаза. Это наши попы.

– Ну же, Адам, сядь и послушай. Или я тебе надоел?

– Что за глупости, – сказал Круг, возвращаясь к креслу. – Я просто пытался понять, что в них не так. И детей, похоже, их молчание озадачивает. Что-то есть во всем этом очень знакомое, а я никак не вспомню что, какой-то поворот мысли…

– Главная трудность, с которой сталкиваешься, переводя это место, – сказал Эмбер, облизывая после глотка пунша толстые губы и поудобней пристраиваясь к большой подушке, – главная трудность…

Его прервал далекий звон дверного колокольчика.

– Ты кого-нибудь ждешь? – спросил Круг.

– Никого. Разве из актеров кто зашел посмотреть, не помер ли я. Вот разочарование для них.

Шаги лакея удалились по коридору. Потом вернулись.

– К вам джентльмен и леди, сэр, – сообщил он.

– А, черт, – сказал Эмбер. – Ты бы не мог, Адам?..

– Да, разумеется, – произнес Круг. – Сказать им, что ты спишь?

– И что я небрит, – сказал Эмбер. – И что очень хочу читать дальше.

Миловидная дама в сшитом по мерке сизовато-сером костюме и господин со сверкающим красным тюльпаном в петлице визитки бок о бок стояли в прихожей.

– Мы… – начал господин, копошась в левом кармане штанов и несколько извиваясь как бы от колик или слишком тесной одежды.

– Господин Эмбер слег с простудой, – сказал Круг. – Он просил меня…

Господин поклонился:

– Понимаю, вполне, однако вот это, – (свободная рука протянула карточку), – укажет вам мое имя и положение. У меня, как изволите видеть, приказ. Я поспешил подчиниться ему, презрев мой личный долг, долг хозяина дома. Я тоже принимал гостей. Не сомневаюсь, что и господин Эмбер, ежели я правильно произношу его имя, проявит такую же поспешность. Это мой секретарь – фактически нечто большее, нежели секретарь.

– Ах, оставь, Густав, – сказала дама, слегка подпихивая его локотком. – Профессора Круга, уж верно, не интересуют наши с тобой отношения.

– Наши с тобой сношения? – молвил Густав, взглянув на нее с выражением глуповатой игривости на аристократическом лице. – Скажи еще разик. Так приятно звучит.

Она опустила густые ресницы и надула губки.

– Я не то хотела сказать, гадкий. Профессор подумает Gott weiss was.

– Это звучит, – нежно настаивал Густав, – подобно шелесту ритмичных пружин одной синей кушетки в одной уютной спаленке для гостей.

– Ну хватит. Это наверняка больше не повторится, если ты будешь таким противным.

– Ну вот, она на нас и рассердилась, – вздохнул Густав, оборотившись к Кругу. – Остерегайтесь женщин, как говорит Шекспир! Однако я должен исполнить мой печальный долг. Ведите меня к пациенту, профессор.

– Минуту, – сказал Круг. – Если вы не актеры, если все это не идиотский розыгрыш…

– О, я знаю, что вы хотите сказать, – замурлыкал Густав, – вам кажется странной присущая нам утонченность, не так ли? Эти вещи обычно ассоциируются с отталкивающей брутальностью и мраком: ружейные приклады, грубая солдатня, грязные сапоги – und so weiter. Но в Управлении осведомлены, что господин Эмбер был артистом, поэтом, чувствительной душой, вот они там и решили, что некоторое изящество и необычайность в обстановке ареста – атмосфера высшего света, цветы, аромат женственной красоты – смогут смягчить испытание. Прошу заметить, я явился в гражданском. Возможно, – каприз, это уж как вам будет угодно, но с другой стороны, представьте, как мои неотесанные ассистенты, – (ткнув большим пальцем свободной руки в сторону лестницы), – с грохотом вламываются сюда и начинают вспарывать мебель.

– Вынь из кармана ту большую противную штуку, Густав, и покажи профессору.

– Скажи еще разик?

– Я имею в виду пистолет, – сдавленно молвила дама.

– Ага, – сказал Густав. – Неправильно понял. Но мы объяснимся позднее. Не обращайте на нее внимания, профессор. Склонна преувеличивать. По правде сказать, ничего такого особенного в этом орудии нет. Банальная служебная принадлежность, номер 184682, их можно увидеть дюжинами в любую минуту.

– Ну, с меня хватит, – сказал Круг. – Я к пистолетам равнодушен и – ладно, не важно. Можете засунуть обратно. Я хочу знать только одно: вы намерены забрать его прямо сейчас?

– Эт’точно, – ответил Густав.

– Я найду способ пожаловаться на эти чудовищные вторжения, – загремел Круг. – Так продолжаться не может. Они были совершенно безобидной пожилой парой, и оба со слабым здоровьем. Вы определенно пожалеете об этом.

– Мне вдруг пришло в голову, – сообщил Густав, обращаясь к своей миловидной спутнице, пока они следом за Кругом шли по квартире, – что полковник, пожалуй, перебрал по части шнапса к тому времени, когда мы его покинули, так что я сомневаюсь, чтобы до нашего возвращения твоей сестричке удалось хорошо сохраниться.

– Этот его анекдот про двух моряков и barbok [род пирога с ямкой посередине для топленого масла] такой смешной, – ответила дама. – Ты рассказал бы его господину Эмберу. Он писатель, пусть вставит его в свою новую книгу.

– Ну, для этих материй твой собственный ротик… – начал было Густав, но они уже подошли к дверям спальни, и дама скромно отстала, когда Густав, снова сунувший копотливую руку в брючный карман, судорожно втиснулся за Кругом.

Лакей отодвигал от постели midu [инкрустированный столик]. Эмбер рассматривал в зеркальце свой язычок.

– Этот идиот явился тебя арестовать, – сказал по-английски Круг.

Густав, с порога ласково улыбавшийся Эмберу, вдруг насупился и с подозреньем взглянул на Круга.

– Но это ошибка, – сказал Эмбер. – Кому может понадобиться меня арестовывать?

– Heraus, Mensch, marsch, – сказал Густав лакею и, когда тот вышел из комнаты: – Мы не в классе, профессор, – сказал он, обращаясь к Кругу, – так что будьте любезны пользоваться понятным всем языком. Как-нибудь в следующий раз я, глядишь, и попрошу вас научить меня датскому или голландскому; в данный же момент я обязан исполнить долг, может быть столь же неприятный мне и девице Бахофен, сколь и вам. Поэтому я вынужден обратить ваше внимание на тот факт, что я хоть и не питаю неприязни к легкому подтруниванию…

– Постойте, постойте, – воскликнул Эмбер. – Я понял, в чем дело. Это из-за того, что я не открыл вчера окон, когда включили громкоговорители. Но это легко объяснить… Мой доктор подтвердит, что я был болен. Адам, все в порядке, не нужно тревожиться.

Звук прикосновения праздного пальца к рояльной клавише долетел из гостиной при появлении Эмберова лакея с перекинутым через руку платьем. Лицо у лакея было цвета телятины, и на Густава он старался не смотреть. На удивленный вскрик хозяина он ответил, что дама в гостиной велела ему одеть Эмбера, если он не хочет, чтобы его расстреляли.

– Но это же смехотворно! – выкрикнул Эмбер. – Не могу же я так вот взять и впрыгнуть в одежду. Мне нужно сначала принять душ, побриться.

– В тихом местечке, куда мы направимся, имеется парикмахер, – дружелюбно сообщил Густав. – Давайте вставайте, право, не стоит быть таким непослушным.