Читаем без скачивания Парень из Сальских степей - Игорь Неверли

«Значит, психическое потрясение, истерия, — думал я. — Икота бывает и от этого. Надо вызвать такое же сильное волнение».

Да, но не могу же я показаться больной! Я — невидимка. О моем существовании знают только Ися и Петрек, которого недавно посвятили в тайну. Ися не выдаст — она девочка умная и сильно ко мне привязана, а Петрек, хоть и чудаковат от рождения, тоже не выдаст, хотя бы из-за Кичкайлло.

Кичкайлло стал для него олицетворением всех мужских добродетелей, почти богом. Мужик лесной, могучий, сила у него сказочная, и знает он жизнь каждого зверя, птицы, даже в змеях разбирается! Приручил, например, ужа. Выйдет за овин, свистнет, а тот из расщелины выползает, молоко из кружки пьет, потом Кичкайлло берет его на руки и что-то говорит. Подумать только — со змеей разговаривает!

Петрек вместе с Кичкайлло работал в поле, ходил с ним на охоту, учился у него стрелять… Нет, этот курпянин — человек верный. Но, кроме них, никто в селе не должен знать обо мне, покамест зять Кичкайлло не выправит бумаг.

Долго я ходил по своей комнате из угла в угол и, наконец, набрел на одну идею.

— Сшейте черный капюшон с красными завязками под подбородком, — сказал я Гжеляковой, — и пойдите к этой девушке. Скажите ей под большим секретом, что Кичкайлло происходит из рода прославленных в Беловежской Пуще знахарей. В полночь девушка может сюда прийти.

Я научил Кичкайлло, как ему держаться, и стал ждать.

Около полуночи у дверей повышалось икание, а потом робкий стук. Кичкайлло, огромный и дикий, открыл дверь, ни слова не говоря взял за руку девушку, дрожащую от страха и смущения, ввел ее в темную комнату и провел за перегородку, где горели три черные свечи и спал на зеленой подушке уж.

Он поставил девушку перед свечами, положил руки ей на плечи и, глядя в глаза, едва заметно зашевелил губами. Потом надел ей на голову капюшон, завязал его и начал ходить вокруг, все громче и быстрее произнося православные молитвы. Она слышала незнакомые старославянские слова: «Отче… паче… иже… глаголи…»

Я вышел из-за шкафа, сильно нажал поверх капюшона на глазные яблоки девушки, Кичкайлло шлепнул ее по спине, и… икота прекратилась!

Это произвело огромное впечатление в деревне. Через два дня приплелся лесник Поверек, скандалист и сутяга, страдавший, по его словам, желтухой.

Он действительно был желтый и иссохший, как мумия. Лесник жаловался Гжеляковой, что мучается уже с полгода, не может есть, страдает от рвоты. Был в Ломже у докторов — не помогли, у знахарей был — не помогли. Может, Кичкайлло поможет?

Итак, он тоже в полночь встал перед свечами в комнатке, за перегородкой. Кичкайлло раздел его, натянул на него капюшон, пошлепал его по животу, обмахнул от пыли березовой веткой и поставил в жестяное корыто с водой.

Я начал осмотр. Он был весь исцарапан, по-видимому у него страшно зудела кожа. Когда я дотронулся до печени, лесник застонал. С правой стороны, под изгибом ребра, я нащупал большую, двигавшуюся при вздохе шишку. Не подлежало сомнению: рак желчного пузыря. Последняя стадия. Спасения нет.

Кичкайлло одел его, вывел из комнаты, велел подождать, что ему, Кичкайлло, вода наедине скажет-покажет. Через минуту знахарь вышел в страшном негодовании. Он видел одни лишь грехи, обиды человеческие! Такого человека лечить грех. Пусть лучше Поверек с богом помирится и поскорее возместит людям убытки, потому что умрет он скоро и в мучениях.

Когда же лесник действительно умер, и даже раньше, чем я предполагал, то есть через три недели, Кичкайлло стал в глазах людей великим знахарем. Он не только вылечивает, но и умеет прочесть в воде добро и зло!

Сразу же после этого случая, выходя в воскресенье из костела, Кичкайлло подошел вдруг к Блажею и на глазах у всех положил ему руку на плечо. Блажей хотел вырваться, но у него одеревенели ноги. А Кичкайлло посмотрел ему прямо в глаза, пошевелил губами и, наконец, вещим голосом произнес:

— Усе я вижу… Вижу злющую душу. Думу маешь черную! Остановись, человек, одумайся, бо…

И он замолчал, погрозив пальцем.

С той поры никто не видел, чтобы Блажей крутился возле усадьбы Гжеляковой. Как сквозь землю провалился.

Однажды прибежал к Гжеляковой крестьянин, у которого тоже началась желтуха и кожный зуд. Поверек от этого умер. Пусть же Кичкайлло спасет, пусть не отказывает, умолял он, человек он спокойный, семейный, ни с кем не судился…

Гжелякова, которая была уже хорошо обучена мной, подробно расспросила его, что именно у него болит и с каких пор. Да вот был на ярмарке, продал бычка, все хорошо было. А вернулся — уже две недели хворает. Потерял аппетит, рвет его, мучается от зуда, весь пожелтел… Неужто его ждет судьба Поверека, за какие же грехи?

Я осмотрел крестьянина точно так же, ночью, с соблюдением всей знахарской конспирации, установил общемышечную желтуху. Видимо, он отравился чем-то несвежим, ветчиной или еще какой-нибудь закуской к водке, которой «спрыскивал» проданного бычка. Стало быть, нужно дезинфицирующее средство и строгая диета, и мужик будет здоров.

Кичкайлло объявил мужику, что хотя вода его и темная, но кое-какие проблески имеются. Пусть только делает все, что ему скажут. После этого он дал ему в скорлупе от раскрашенного пасхального яйца тальк с ментолом для растирания, а в глиняном горшочке — английскую соль для питья. Горшочек он строго наказал ежедневно оборачивать чистым полотном, ставить сначала в миску с ключевой водой, а потом на печь. После этого надо прочитать двенадцать молитв и выпить кружку зелья. Три дня должен быть строгий пост, а потом две недели можно есть только кашу и пить лесной мед с водой…

У меня, дорогой мой, бывали разные мечты. Я переживал приключения в далеких краях с названием, как звуки гавайской гитары, был вождем революционной армии на баррикадах Нью-Йорка, странствовал человеком-невидимкой, открывал конгрессы ученых… Но мне никогда не приходило в голову, что я вдруг стану знахарем или доктором-невидимкой!

Я принимал больных только раз в неделю, в ночь с субботы на воскресенье. Одного больного, правда, я не только принял немедленно, но и задержал его у Гжеляковой в комнатке за перегородкой. Это был серьезный риск, но что же делать, я не мог поступить иначе — речь шла о жизни человека…

В нашу усадьбу принесли паренька лет шестнадцати. Мать рассказала, что дня три назад она вошла в сени, где обычно спал Юзек. Увидев, что сын еще не встал, мать прикрикнула на него — солнце, мол, давно взошло, а ты лодырничаешь. Но тот даже не шевельнулся, смотрит на нее и смеется! рассердившись, она подбежала к нему ближе и вдруг видит: Юзек лежит неподвижный и стонет. Приступ, правда, прошел, но через некоторое время на парня снова нашло «бешенство». Это стало повторяться все чаще и все страшнее. За все это время он глаз не сомкнул, адские муки испытывал, и если б только мог, он все изгрыз бы на себе от боли, добро еще, что в этот момент ему никак не разжать челюстей.

Гжелякова, подробно расспросив ее, узнала, что Юзек недавно наступил босой ногой на ржавый гвоздь возле конюшни, однако не обратил внимания на эту маленькую ранку и продолжал разбрасывать в поле навоз.

Кичкайлло же сообщил мне то, что он сам заметил: когда паренька принесли в комнатку за перегородкой, он был совершенно спокойным, но стоило ветру стукнуть ставней, как парень вдруг подпрыгнул, напружинился, выгнулся и застыл с откинутой назад головой, с лицом, искаженным ужасной улыбкой.

Я понял: Risus sardonicus — сардонический смех! Заболевание столбняком. Надо немедленно ввести противостолбнячную сыворотку.

Я подошел к своему мешку и, готовя шприц, пояснил Кичкайлло, что ему делать.

Прежде всего он отправил домой родных мальчика, потом закрыл двери, зажег свечи в темной комнатке за перегородкой и, подойдя к Юзеку с ужом, извивающимся вокруг его руки, как сумел объяснил ему, что эта змея высосет из него болезнь. Пусть он не пугается, когда почувствует укус, змея хорошая, ученая.

Юзек понял не очень хорошо, но был согласен на все, лишь бы утихла боль.

Когда Кичкайлло надел на него капюшон, настала пора действовать мне.

Сначала я впрыснул морфий, чтобы унять боль. Затем прижег рану на ноге и ввел в вену пятьсот тысяч единиц противостолбнячной сыворотки.

Ночью Юзек немного вздремнул. Утром я повторил укол, на этот раз сыворотку ввел в ягодичные мышцы.

Постепенно припадки становились все реже и слабее, а через две недели паренек, «кусанный змеей», отправился домой в добром здравии.

Весть о чудесном знахаре широко разошлась вокруг. Каждую субботу, вечером, у овина собирались больные, которых Гжелякова поодиночке вводила в хату. Исцеленные приносили ей деньги и подарки. Но она не принимала.

— Наш знахарь не берет, — поясняла она изумленным людям. — Он не может брать, клятву такую дал.