Записал где-то на конец недели с шестнадцати тридцати после встречи с передовиками производства.
Потом он пропал надолго, фигурируя повсюду.
Потом я его встретил на концерте, с трудом к нему пробился и спросил: «Как там мои дела?»
Он сказал, что не забыл, вот пройдет пятидесятилетие, вот пройдет съезд компартии, вот пройдет пленум ЦК, вот пройдет отъезд-приезд и слет…
И тогда немедленно.
И что он помнит, и чтоб я не забывал.
И уж если он записал…
И хотя сейчас как раз с этим тяжело…
Но «я догадываюсь, что вы значите для города…»
И я уходил окрыленный, и я ждал, ждал, ждал, как жду. Как ухожу от них окрыленный…
Еще бы… Не отказал.
Мастера!
Задом тушат свет
Мы в одесской квартире, когда принимаем знакомых, раздвигаем стол.
И когда все сидят, протискиваясь, дамы задом тушат свет.
Зина прошла – потух.
Галя прошла – потух.
Циля прошла – навсегда потух.
Соня прошла – горит.
– Софочка, поздравляем, вы похудели…
Я говорю маман:
– Давай еще к стене придвинем, пусть спортом занимаются.
Приезжий в Одессе
– Где у вас почта?
– Пошлите со мной.
– У меня письмо.
– Пошлите со мной.
– Откуда вы знаете куда?
– Пошлите со мной. Я знаю куда.
– Я по почте хотел.
– Да нет. Пошлите со мной.
– Не пошлю.
– А как же вы узнаете, где почта?
«Сидим, смотрим ТВ…»
Сидим, смотрим ТВ.
Там следователь звонит в дверь.
Мама говорит:
– Слушай, звонок, как у нас…
Тот опять звонит.
– Ну точно наш звонок.
Там следователю открыли, а у нас звонки продолжались. Когда мы открыли, в двери торчала записка: «Как вам не стыдно!»
«В воскресенье. Зимой…»
В воскресенье. Зимой.
Она собрала все деньги.
Положила в кошелек, кошелек в сумку, сумку в кошелку.
И пошла на толчок.
Давка страшная.
Мужчина продает сапоги.
Она хотела купить дубленку, но сапоги очень хороши.
Она их примеряет.
Надевать трудно.
Кошелка под мышкой.
Он говорит:
– Ну давайте, я подержу.
Она ему:
– Что вы. У меня здесь деньги. Я дубленку ищу. Я не могу доверить.
Он говорит:
– Ну вам же неудобно. Я же стою здесь. Интеллигентный человек.
Она после долгих колебаний дает ему кошелку.
Придерживает ее рукой.
Надевает сапоги.
Поднимает голову – его нет.
Ужас!
Убитая горем женщина в этих проклятых сапогах, которые стоят сто пятьдесят, а в кошелке было восемьсот, возвращается домой.
Дома муж.
Она садится одетая за стол.
Муж говорит:
– Как же ты купила сапоги, ты же забыла дома кошелек?!
«В Одессе летом все спали во дворах…»
В Одессе летом все спали во дворах, а воры с них снимали одеяла.
Тогда один из жильцов по прозвищу Янкель Хухым положил рядом с кроватью ломик.
Он проснулся без одеяла – от удара ломиком по ногам.
«В Одесском областном сумасшедшем доме…»
В Одесском областном сумасшедшем доме проживал больной, который все время пел: «Не нужен мне берег турецкий…» – и останавливался.
«Не нужен мне берег турецкий…» – и останавливался.
Его долго лечили. Объясняли, что там еще есть слова.
Наконец вылечили.
Через некоторое время его доставили этапом с турецкой границы и снова поместили в сумасшедший дом.
«В автобусе № 135 битком…»
В автобусе № 135 битком.
Едет мрачный народ после работы.
Вдруг водитель заговорил с пассажирами нежно и шутливо:
– Ну, какая будет следующая остановка, кто догадается?
– Лесная, – ответил ребенок.
– Правильно, Лесная. Выходите осторожно: на остановке гололед. Ногами раскатали снежные кочки.
Это было так непривычно. Люди улыбались.
Кто-то открыто. Кто-то скрывая. А кто-то опустил лицо в книжку. И улыбался себе в книжку.
И так стало тепло в автобусе.
И люди заговорили вдруг между собой.
Заговорили о том, что скоро Новый год.
И шампанское дорогое.
И скоро праздник. И кто-то засмеялся.
А кто-то сказал:
– Нет, девушка, это вы напрасно…
– И откуда вы знаете? Может, и мне туда же.
А кто-то сказал:
– А здесь будет баня.
А кто-то сказал:
– Вот сейчас бы – эх!
– Эх, – сказали, – так ведь ванна.
– Разве ванна – это баня?
– Баня – это праздник.
– Баня – это коллектив.
– Баня – это свобода.
– Баня – это мужики.
– В баню идешь одним, выходишь другим.
– А здесь – автобус…
– Да, а баня будет. Лужков сказал – значит, будет.
А мне раньше. Я поднялся и посадил на свое место женщину.
Она была не одна, а с двумя кошелками.
И уговорила, вот уговорила меня на ее кошелки поставить тяжелый портфель.
Так мы и наградили друг друга и ехали – кто 20, кто 25, кто 40 минут – без злости и подозрений.
Каждый может стать артистом, когда люди уже собрались.
«Мой друг Аркадий очень умен…»
Мой друг Аркадий очень умен.
Пришла девушка чинить слуховой аппарат для бабушки.
Девушка была очаровательной.
Мой друг был виртуозом.
Он починил аппарат специально на два дня.
В четверг к шести мы ждали ее снова.
Он ремонтировал.
Я говорил.
После третьего свидания мы пошли в ресторан.
«Он ей сказал…»
Он ей сказал:
– Вы мне нравитесь.
Я могу на вас жениться.
Но при условии: вы перестанете красить брови и губы.
Вы расстаетесь со своими подругами.
Родители к вам могут приезжать только в заранее согласованные сроки.
Вы приходите в наш дом со своей посудой, так как мой отец религиозен.
Вы поняли мои условия?
– Да. Но вы мне не нравитесь.
– Как?
– Даже не знаю. Не нравитесь.
– Так, значит?..
– Конечно…
– А как же?.. Мы же…
– У меня были какие-то желания. Теперь их нет.
– Ну, может быть, насчет посуды я был излишне категоричен.
– Нет. Все правильно.
– И насчет родителей можно как-то согласовать.
– А помада?
– Ну, в сущности, не страшно.
– А то, что вы мне не нравитесь?
– Ну, это исправимо.
– Вот и исправляйтесь.
И ушла.
«Он все время говорил в рифму…»
Он все время говорил в рифму.
Плевался, негодовал.
Но ничего не мог сделать.
«Забота моя такая. Работа моя такая. Жила бы страна родная. А я уже как-нибудь. Приходите, приносите, не забудьте, уносите».
Как он проклинал себя, но исправиться не мог.
И, что интересно, стихи у него не получались.
«Он ей очень нравился…»
Он ей очень нравился.
Она позвонила ему и сказала, что у нее есть два билета в театр.
Билеты сейчас дорогие.
Он пошел с ней.
У театра она сказала, что пошутила, что нет у нее никаких билетов.
Он честно сказал:
– Вас сейчас оставить или проводить куда?
Она сказала: «Оставьте сейчас».
И он ушел.
А билеты у нее, конечно, были…
«Телеграмма и муж пришли одновременно…»
Телеграмма и муж пришли одновременно.
Жена читает телеграмму:
«Приехать не могу! Встречать не надо. Не знаю, когда выеду. Тут такое произошло. Я не вернусь. Устраивай свою жизнь. Успокой детей. Андрей».
– Как хорошо, что ты приехал. А когда ты послал эту телеграмму?
– Не обращай внимания.
– Ну, слава Богу.
«Она любила задавать сразу несколько вопросов…»
Она любила задавать сразу несколько вопросов.
Он ухитрялся отвечать.
– Ну где ты? Как ты? Что с тобой? С кем ты сейчас? Как мама? Где Митя? Почему не звонишь? Как погода? Много ли людей в Аркадии? Как музыка?
– В Одессе! Так же. Ничего. С той же. Приболела. В спортзале. Через день. Пасмурно. Не так много. Ревут, сволочи.
Она долго пыталась соотнести ответы.
Потом говорила «тьфу» и бросала трубку.
Так он ее перевоспитал.
«Они встретились случайно…»
Они встретились случайно. Прошли.
Стали оглядываться. Улыбаться.
Опять подошли друг к другу. Улыбаются.
– Где я вас видел?
– Вы арестованы.
«По утрам я и он читали газеты…»
По утрам я и он читали газеты. Прочитав газеты, брались за книги.
Потом я писал. Он решал кроссворды.
В час дня мы обедали.
После обеда спали.
Я у себя.
Он у себя.
Хотя ему было неудобно.
Дело в том, что я был в санатории, а он сидел в кабине крана напротив, и ему страшно мешали рычаги. Все это происходило в советское время отдыха. Санаторий был имени Орджоникидзе.
А стройка называлась «Ударный труд».
«Позвонил он как-то себе домой…»
Позвонил он как-то себе домой 156–86–32. И в шутку спросил:
– Жванецкий дома?
Женский голос ответил:
– Да. Сейчас позову.
Он побелел.
Ему ответили:
– Да. Я вас слушаю… Алло…
– Э-это Жванецкий?
– Да. Что вам?
– Ничего. Я насчет текста для выступления.
– Завтра позвоните в одиннадцать.
– Хорошо.
На завтра тот от встречи отказался, но монолог прислал по электронной почте. Монолог явно в стиле. И, что самое страшное, очень неплохой.
