Читаем без скачивания Мой знакомый учитель - Михаил Аношкин

Сменялись начальники, появлялись новые друзья, старые исчезали с горизонта, а Нине Николаевне все казалось, что остается такой же, какой была раньше. Теперь вдруг остро поняла, что неумолимая жизнь никого не забудет, никого не обойдет стороной…

Мало что изменилось с уходом Василия Сергеевича. Нового начальника еще не прислали. Обязанности его исполнял главный инженер, седой, крепкий пятидесятилетний мужчина с тонкими бескровными губами. Нина Николаевна видела его мало и совсем не знала, что он за человек. В учреждении появился недавно, всего полгода назад. Ее работа никакими углами не соприкасалась со сферой власти главного инженера. Теперь же он стал начальником и Нины Николаевны, волей-неволей приходилось к нему присматриваться. Иногда человек, кажущийся издалека неплохим, обычным, при более близком общении оказывается совсем-совсем другим. Первое, что установила Нина Николаевна: главный инженер — страшный педант. На работу приходил всегда в одно и то же время: без десяти девять. Хоть часы сверяй, с точностью до секунды. Каждый день в один и тот же час в четыре дня обходил комнаты и кабинеты и присматривался, кто чем занят.

Однажды он сделал замечание инженеру потому, что тот за рабочим столом сидел не по форме: привалившись грудью на край стола и подперев левой рукой голову — размечтался. Нина Николаевна почему-то очутилась тогда рядом с начальником и с удивлением, смешанным с досадой, взглянула на него. Виделся он ей в профиль: губы тонкие, синеватые, глаз неподвижный и холодный, как то стекло, которое отгораживает его от мира — главный тоже носил очки. «Боже мой!» — подумала Нина Николаевна. — Да он же злой. Боже мой, какой он злой!»

Через несколько дней и она попала на глаза главному инженеру. Читала гранки и устала. От таблиц и формул рябило в глазах, а голова будто отупела. В таких случаях она отодвигала работу и читала что-нибудь другое — полегче и поинтереснее. Так обычно отдыхала. На этот раз подвернулась под руку газета. В корректорскую заглянул главный и, остановившись в дверях, сказал:

— В рабочее время газеты читать не полагается. На первый раз делаю вам замечание.

Нина Николаевна сначала посчитала это за шутку, бывает же у иных такие тяжеловесные шутки. Тоже хотела ответить шутливо. Но сразу осеклась — нет, с нею вовсе не шутят, сказано это было достаточно внушительно, властно. Нина Николаевна покраснела, попыталась было возразить:

— Алексей Трофимыч…

Но он перебил ее:

— Вот так, — и вышел, аккуратно, без стука прикрыв дверь. Все это было так неожиданно и чудовищно, что Нина Николаевна растерялась, а потом и обиделась.

— Да он что? — спрашивала она подчитчицу. — Ничего не понимает или придирается?

— Вы не обращайте внимания, — успокаивала ее подчитчица. — Ну, спросил, ушел и забыл.

— Как же не обращать? Как же не обращать? Не чурбан же я.

На следующий день Нина Николаевна опоздала на работу. Нет, маленькое недоразумение с главным инженером не было ни причиной, ни малейшим поводом к опозданию. Она уже к вечеру забыла об инциденте, и утром, как обычно, настроение у нее установилось ровное, самое рабочее, когда ничто не волнует, ничто не отвлекает. Просто в эту ночь куролесила вьюга, перемело дороги, и трамваи ходили с большими перебоями. На остановке Нина Николаевна мерзла более получаса, а потом кое-как затиснулась в вагон: столько там набилось народу.

Главный инженер стоял в коридоре второго этажа, будто специально поджидал Нину Николаевну. Она, не помня зла о вчерашнем, приветливо поздоровалась с ним и сказала совсем необязательное, лишь бы не пройти мимо молча:

— Ну и погодка!

Главный взглянул на часы и заметил:

— Опаздываете!

Нина Николаевна поморщилась, будто у нее заныл зуб. Настроение сразу испортилось. Не успела снять пальто, потереть озябшие руки и сесть за стол, как появилась секретарша и позвала ее к начальнику. Когда она, полная противоречивых чувств и неприязни к главному и страха за себя и какой-то незнакомой отрешенности зашла в кабинет, главный инженер что-то писал и даже не поднял головы, пока не кончил. Не предложил сесть. Нина Николаевна переминалась с ноги на ногу возле его стола, покусывая губу и готовая заплакать от обиды и стыда. Но вот он отложил ручку, поправил заученным движением правой руки очки, поднял на нее глаза, зачем-то зажмурил их и опять открыл, лишь после этого спросил:

— Почему опоздали?

— Но вы же понимаете… Трамваи…

— Не причина. Служба есть служба. Пусть хоть землетрясение, хоть ураган, а вы обязаны быть на своем месте.

— Но ведь, Алексей Трофимыч… — попыталась было оправдаться Нина Николаевна, думая между тем про себя с горечью: «Чего ему от меня надо? Что я ему сделала?»

— Вьюга началась с вечера. Надо было предвидеть, что с транспортом могут быть перебои и выйти из дому пораньше. Должен вам с сожалением заметить — дисциплинка у вас хромает. В тот раз газету читали в рабочее время, сейчас опоздали, а завтра и на работу не выйдете. Что ж у нас тогда получится: государственное учреждение или какая-нибудь контора? И пожалуйста, не оправдывайтесь. Учтите на будущее, можете идти.

Нина Николаевна вернулась в корректорскую до глубины души расстроенная и около часа не могла приступить к читке корректуры. Только начинала читать, как горячая расслабляющая волна обиды захлестывала ее, туманила глаза, парализовывала волю.

— Что я ему такое сделала? Что? Разве я одна опоздала? — спрашивала она подчитчицу, тоже обескураженную таким разворотом отношений Нины Николаевны с начальником, спрашивала шепотом, потому что боялась заплакать, если скажет громко. А девушка утешала:

— Да он всех вызывал. А тот лысый инженер, вчера к нам заходил который, вышел от начальника и давай его ругать, и давай ругать.

Но это слабо утешало Нину Николаевну. День она проработала кое-как, это был самый изнурительный в ее жизни день. Домой вернулась с головной болью, ночь спала дурно. Снилось злое, с синими тонкими губами лицо главного инженера, а очки у него вырастали до размеров чайных блюдец. И по цвету были такими же, как блюдца: непроницаемо белые и с голубыми каемками по краям. Утром страшно не хотелось идти в учреждение…

День, когда она держала корректуру в расстроенных чувствах, не исчез бесследно, оставил после себя отметку. В брошюре оказались грубые грамматические ошибки, которые в двух случаях совсем искажали смысл. Обнаружив это, Нина Николаевна упала духом. Будь начальником Василий Сергеевич, этого бы не случилось. А если бы и случились такие ошибки, то все обошлось бы по-хорошему. Она с ужасом ждала вызова к главному, была уверена, что вызовет.

Начальник вызвал ее на другой день. Она внутренне съежилась, уходя из корректорской, беспомощно и жалко оглянулась на подчитчицу, словно от нее ожидала поддержку. Однако в коридоре, сама того не ожидая, вдруг успокоилась, твердо решив постоять за себя и выговорить этому придире и педанту все, все. И ей сделалось неизмеримо легче.

Главный инженер возвышался за столом нахохлившийся, колючий, неприятный. На этот раз седые, всегда зачесанные гладко волосы на макушке спутались и топорщились. Он начал без предисловий:

— Вот видите, к чему ведет недисциплинированность? К халатности. А халатность — к ошибкам. Все это издание, — он с мрачной торжественностью потряс злосчастной брошюркой, — придется сдавать в утильсырье. Понимаете? Все это обойдется нам в кругленькую сумму…

У Нины Николаевны слова протеста застряли в горле, решимость ее куда-то подевалась снова. А ей хотелось крикнуть: «Да как вы смеете разговаривать со мной таким тоном! Вы же сами виноваты, сами, сами!» Но главный инженер формально был прав. И ей стало так обидно, так безысходно тоскливо, что она не выдержала и дала волю слезам. Она смотрела на начальника и не видела его — он расплывался в ее глазах, слушала его и не слышала. И не ожидая, когда он кончит пробирать ее, Нина Николаевна медленно повернулась и, ступая осторожно, словно боясь за что-нибудь споткнуться, вышла из кабинета. В корректорской заученно, механически одела пальто, шапочку и пошла домой, делая все это как во сне и словно бы подчиняясь какой-то неведомой, но твердой воле. Даже не заметила испуганного взгляда своей молоденькой помощницы и даже забыла, как обычно, прибрать со стола справочники и корректуру.

Назавтра она осталась дома. Подчитчица не знала, что делать. Звонили из типографии, требовали вернуть вычитанные гранки. Редакторы отдела нервничали — корректорская не работала, а дело не терпело отлагательств. Слаженный ритм работы нарушился.

Доложили об этом главному инженеру. Он деловито осведомился:

— Она что, заболела?

Но никто не знал, что случилось с Ниной Николаевной. Главный инженер сердито нахмурился, поправил правой рукой очки и сказал: