Читаем без скачивания Учитель цинизма - Владимир Губайловский

– Дима, пользуемся мы оба друг другом. И еще неизвестно, кто больше от этого получает. Но я подумаю, может, я кого-нибудь к тебе и привезу.

Мы говорили долго. Я похвастался, что читаю умную книгу – «Эстетику» Борева. Аполоныч хмыкнул:

– Ну ты нашел, что почитать. Спросил бы меня, что ли. Зачем тебе этот непереваренный Гегель? Читай уж самого Гегеля. А то взялся изучать седьмую воду на киселе.

Я немного огорчился, но принял Димины слова к сведению. «Может, действительно попробовать читать Гегеля?»

Аполоныч смотрел на меня рассеянно и покачивал головой.

– Гегель неисправимый романтик. Он-то действительно великий искуситель. Куда мне до него. Он истиной искушает и в словах не путается. Читаешь и думаешь – вот ведь все понятно, все на русском языке.

– На немецком.

– Все равно на каком. Царь философов строит модели, а они почти математика. Какая разница, в каких они одежках? Вот Ленин потратил прорву сил на Гегеля – конспектировал, думал над ним. Много взять он все равно не мог, потому что философ был никакой, но ему хватило. На все. Гегель – источник силы. Когда ты его читаешь, ты как будто борец на ковре, и он все время норовит тебя сломать, и ломает, и ты теряешь мысль и приходишь в отчаяние, но потом – если сможешь – все равно вернешься, потому что нет более высокого наслаждения, чем такая борьба.

Часов в одиннадцать я пошел Диму провожать. Мы долго бродили по осеннему поселку. Пахло туманом, чадом костров, в которых тлели опавшие листья. Было свежо и спокойно. Мы останавливались под фонарями. Уходили в темноту. Смотрели на звезды. Аполоныч не только говорил. Сегодня он еще и слушал, хотя и кривился, когда я пытался философствовать.

Собственно, с кем мне Диму знакомить – я понимал. Выбор у меня был небольшой. К обоюдному удовольствию надо было познакомить его с Аркадием. Аркашу вечно куда-то заносит, всегда его притягивает иррациональное, нелогичное – на грани патологии. Аркадию будет интересно, да и Диме полезно. Не все ему смотреть на такого лопуха, как я. К тому же у Аркадия был и формальный повод – ему как бы негде было жить: его и Володю Глебова, его соседа по комнате, выселили из общаги на четыре месяца за злостное нарушение правил общежития. Выселили-то их, а вот правила нарушал я, да еще как нарушал. Но меня ведь как выселишь? Я же не прописан. А значит, как бы не существую.

И теперь уже Аркадий жил без подушки. Так что Димина жилплощадь была весьма кстати. Ненадолго, конечно, ведь с Аполонычем кто долго-то проживет? Разве что человек из мрамора или человек из железа.

А провинился я довольно стандартным для себя образом – виной всему беспробудное пьянство, переходящее в хронический алкоголизм.

46 …У Аркаши была любимая книга. Вообще-то у него было много любимых книг, но эта книга была своего рода руководством к действию. Он намеревался воплотить изложенные в ней идеи в жизнь. Это был фантастический роман Альфреда Бестера «Человек без лица». Собственно, Аркашу интересовал не детективный сюжет романа, а некоторое фантастическое допущение, на котором он построен.

Действие романа происходит в будущем, где телепатия стала обычным делом. В этом новом мире работает своего рода каста – Лига эсперов, крутых телепатов, которые способны проникать в сознание и даже подсознание человека. Эти телепаты умеют воспитывать новых эсперов и ставят своей целью сделать телепатами все человечество. У них есть глобальный евгенический проект. В «Человеке без лица», как и во многих хороших фантастических романах, делается ровно одно допущение – существование Лиги эсперов, людей, способных к «телепатической перцепции». Вся остальная фантастика – только следствие этого допущения. Эсперы бывают трех категорий. Низшая – эсперы-три, они могут проникать в сознание человека и читать его мысли, как читают книгу. Эсперы-два способны проникать в подсознание и понимают глубокие, не сформулированные явно мотивы. Эсперы-один – высший класс эсперов. При общении между собой эсперы способны ставить блоки, то есть по собственному желанию запрещать другим эсперам читать свои мысли. При этом эспер-три не может заблокировать свое сознание от эспера-два, а эспер-два – от эспера-один. Разговор эсперов-один превращается в прямой поединок сознаний.

Аркаша был совершенно убежден, что эсперы существуют в реальности, что телепатия – вполне обычное дело, вот только люди как-то не могут сосредоточиться на решении некоторых чисто технических проблем телепатического общения.

В эту осень он направил свою активность не на отличные оценки, не на бег и бассейн по утрам и даже не на собирание картошки, а на такую вот странную цель.

Зачем это было нужно ему? Он говорил, что люди не понимают друг друга и для них телепатическое общение необходимо.

– «Мысль изреченная есть ложь».

– И эта мысль тоже. Вариация парадокса лжеца. Детское желание. «Счастье, когда тебя понимают». Но что изменится, если мы будем проникать в сознание друг друга? Что мы там увидим? Животное тепло, инстинктивная ненависть, похоть, очищенная от цивилизации сущность естественного человека, чтоб он был здоров.

– Но мы же научимся ставить блоки. Наша условная, неточная человеческая речь получит бесконечное число новых измерений вместо линейной цепочки символов в дискретном сообщении. Вместо слов придет иное: математическая кривая? музыка? плетенка? архитектурный проект? Мы сможем обходиться без слов.

– Зачем?

– Слова не раскрывают человека, они придают ему поверхностный глянец. Что за словами? Я хочу это понять.

– Но существуют же и другие виды этих твоих плетенок: стихи, например, они ведь тоже многомерная речь. Разве нет?

– Этого недостаточно. Мы подглядываем друг за другом сквозь замочную скважину – узкое отверстие речи. Но при этом каждый остается в своей комнате.

– Так, может быть, это хорошо? Иначе мы предстанем друг перед другом голыми.

– Нет, не предстанем. Мы будем одеты в изысканные ткани и формы внутренних голосов, артикулированных эмоций, цветовых рефлексов.

– Боюсь, что тогда другому окажется явлена не наша внутренняя красота, а наше внутреннее уродство. Когда говорят: «Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо», – почему-то всегда имеют в виду животное в человеке и оправдывают этим «не чуждым» только животные поступки.

– Я не люблю слова.

– Может быть, потому что ты не умеешь говорить? Язык – тончайший инструмент, им тоже надо уметь пользоваться.

– Я умею говорить, я тебе, и не только тебе, это докажу.

– Каким образом?

– Самым непосредственным: «Другой же встал и стал пред ним ходить. Сильнее бы не мог он возразить». Я буду «ходить», устрою семинар по теории общения, на котором попробую пробиться в подсознание напрямую – сплошным неделимым потоком речи.

– Ну вот, я же сказал, что ты не умеешь говорить. Ты, конечно, можешь ссылаться на Пушкина, но в данном случае классик сел в лужу. «Хвалили все ответ замысловатый. Но, господа, забавный случай сей другой пример на память мне приводит: ведь каждый день пред нами Солнце ходит, однако ж прав упрямый Галилей». Этот «другой пример» не опровергает движения как такового, даже движения Солнца не опровергает, как намекает классик. Галилей прав не в том, что Солнце «не ходит», а в том, что движение относительно. Ответ Диогена, который «ходил», Пушкиным не опровергнут и даже не поставлен под сомнение, он этот ответ просто не понял.

– Не цепляйся к словам.

– Но ведь мы же говорим именно о словах, которые ты почему-то отвергаешь, считая их недостаточными и ложными.

– Я заставлю слова звучать нелинейно. Вот, например, ты замечал, что в повседневных разговорах слова звучат не так и значат не то, что, например, в прозе. В живой речи возникает множество грамматических нарушений, необоснованных инверсий, случайных повторов, вводных слов, противоречий и так далее. Это происходит потому, что человек воспринимает не последний полученный символ или слово, а некий речевой объем длительностью, может быть, десяток секунд, и все слова, произнесенные в этот промежуток времени, звучат одновременно и воспринимаются одновременно. Господина Журдена обманули – он никогда не говорил прозой, прозой говорил Мольер.

– То, что ты говоришь о естественной речи, очень напоминает стихи. Выходит, Журдена действительно обманули – он, как и любой другой человек, всегда говорил стихами.

– Может быть, ты прав. Я буду называть такой речевой сгусток плетенкой, потому что при обмене репликами внутри сгустка одновременно звучат слова всех собеседников. Так у Бестера говорят эсперы. Получается, если мы будем тренировать спонтанный речевой поток, мы хотя бы отчасти сможем представить себе, что такое телепатическая перцепция.

– Не нервничай. Все фигня, кроме пчел.

– Я не люблю мед.

– А я очень люблю. Ну что ж, попытайся. Наверное, это любопытно, но я не буду участвовать в этих твоих странных играх.