— Не совсем так, — в свою очередь усмехнулся Горислав Игоревич. — Впрочем, во всем, что касается этого святого, вы, должно быть, более осведомлены и компетентны, нежели я; ведь вы, а не я полный кавалер ордена его имени. Между прочим, Алексей Владимирович, вам что-нибудь известно о существовании, помимо официального, датированного XIV веком, другого, значительно более раннего «Жития преподобного Феофила»?
— Впервые слышу, — отрезал чипсовый барон.
Вообще, как отметил про себя Костромиров, в ходе беседы Прошин держался весьма уверенно и спокойно, хотя ответы давал, судя по всему, столь же лживые, что и академики Чудный с Хоменко.
— А между тем она существует, — заметил Горислав Игоревич. — Я разумею рукопись «Жития» одиннадцатого приблизительно века.
— Возможно, — невозмутимо ответил Алексей Владимирович. — Я не большой специалист в древних рукописях. Но какое это отношение имеет к убийствам?
— Как раз этот вопрос я и хотел у вас выяснить, — заявил Костромиров. — Видите ли, после каждого из убийств неведомый доброхот присылает мне очередной отрывок «Жития преподобного Феофила Мелиссина», что, как ученого, меня безусловно радует, но как человека — заставляет глубоко беспокоиться, ибо полного текста я еще не получил, и, следовательно, стоит ждать продолжения… смертей среди кавалеров ордена.
— Повторяю, — чуть поигрывая желваками на скулах и едва заметно изменившись в лице, произнес Прошин, — мне ничего не известно о существовании какого-то другого описания земной жизни преподобного Феофила. Не смею задерживать.
Горислав Игоревич молча поднялся и, слегка кивнув будущему олигарху на прощание, покинул кабинет.
Четверг и начало пятницы не были отмечены какими-либо событиями, за исключением того, что организованное Костромировым обращение ученой общественности, подкрепленное депутатским запросом, возымело-таки действие — дела об убийстве Пухлякова и Щербинских были истребованы в Генеральную прокуратуру и попали в надежные руки старшего следователя по особо важным делам Вадима Вадимовича Хватко.
В пятницу Горислав Игоревич обещал быть в институте и принять участие в заседании кафедры, но, по здравом размышлении, манкировал сим мероприятием и остался дома, что, как выяснилось позже, явилось весьма мудрым решением.
Около четырех часов дня, когда он, устав ломать голову над возможным потаенным смыслом «Жития преподобного Феофила», отправился на кухню заварить кофе, странные скребущие звуки, доносящиеся из-за входной двери, заставили его насторожиться. Костромиров на цыпочках подошел ближе и приник к глазку: так и есть! На лестничной площадке перед его дверью копошились какие-то два субъекта в лыжных шапочках-масках с прорезями для глаз и рта. Судя по звукам, субъекты явно пытались вскрыть замок путем подбора ключей или отмычек. Горислав бесшумно отступил от двери и, вернувшись в кабинет, набрал номер участкового, которому вкратце и обрисовал ситуацию. Затем вновь поспешил в коридор — и вовремя: на его глазах входная дверь распахнулась и оба злодея проскользнули в прихожую. Увидев перед собой хозяина квартиры, воры на миг остолбенели, и Горислав, не дав им опомниться, шагнул вперед и резким движением сорвал маску с ближайшего: выпучив маленькие красные глазки, на него с ужасом пялился глуповатого вида альбинос. В это мгновение второй «домушник» опомнился, вынырнул из-за спины своего товарища и, подскочив к Костромирову, попытался шарахнуть его по голове увесистой связкой отмычек. Горислав легко уклонился и в свою очередь ответил хорошим ударом правой в живот. Злодей охнул, согнулся и уронил отмычки. Альбинос очнулся от ступора, схватил подельника за шкирку и вместе с ним метнулся за дверь. Костромиров выскочил следом, но оба несостоявшихся грабителя уже с грохотом миновали два лестничных пролета, так что преследовать их не имело смысла. Вскоре Горислав услышал, как хлопнула подъездная дверь.
Минут через пять прибыл участковый с двумя сержантами; им пришлось удовольствоваться отмычками, лыжной шапочкой й составлением протокола.
Как только сотрудники милиции удалились, Костромиров вытащил из письменного стола все пергаменты с «Житием», аккуратно сложил их в портфель, а затем позвонил Хватко и предупредил о своем намерений немедленно к нему заехать, попросив не забыть заказать ему пропуск. Горислав Игоревич здраво рассудил, что в прокурорском сейфе хранить сей артефакт будет куда надежней.
Вадим Вадимович явно пребывал в излишне благодушном расположении.
— Ну что, профессор, — заявил он, как только Костромиров переступил порог его кабинета, — за неделю, слава богу, ни одного нового смертоубийства! Может, больше и не предвидится, а? Как сам думаешь?
В ответ Горислав поведал о сегодняшнем квартирном налете.
— Как видишь, теперь за меня взялись, — сообщил он враз помрачневшему следователю.
— Полагаешь, связано? — спросил Вадим.
— Убежден. Наверняка за рукописью охотились. Так что я тебе ее принес, пускай в сейфе полежит, так спокойнее.
— Будь она неладна! Но ты же не вывесишь на двери записку: «Господа воры, просьба не беспокоить — рукопись в прокуратуре!» Хочешь, я дам команду, чтобы за твоей квартирой последили, так сказать, в рамках расследования уголовного дела?
— Дай, — согласился Горислав. — А что там с оставшимися орденоносцами? За ними не стоит последить?
— Уже! — ответил Вадим. — Как дела принял к производству, так сразу и дал команду оперативникам установить за всеми четверыми скрытое наблюдение. Пожалуй, твоего знакомца, секретаря-референта, задействую. Благо тот сам любезно предложил свои услуги — уж он-то сможет внедриться непосредственно в окружение твоих заклятых друзей-академиков; ведь операм-то моим я могу поручить лишь «наружку», кто их в профессорские кабинеты допустит, с их-то гоблинскими физиономиями. Ну и еще кое-чего намереваюсь предпринять. Но это уже наша каша.
— Вот и славно. А я пока слетаю на родину рукописи — на Святую гору, на Афон.
— Это еще зачем? — удивился Хватко.
— Мне кажется, что разгадка кроется именно в самой рукописи. Следовательно, стоит узнать все о ее истории. А где, как не там? Ты, главное, пока побереги наших кавалеров — я за них серьезно волнуюсь.
— Не извольте сумлеваться, — заверил друга следователь.
Когда Горислав Игоревич покидал кабинет, Вадим, удобно откинувшись в поместительном кресле, напевал себе под нос: «У кавалера век не долог… трам-тарм-трам-тарм… и потому так сладок он… трам-тарм-трам-тарм…»
От следователя Костромиров, не теряя времени, направился сразу к Афонскому подворью, что на Гончарах. Проехав Котельническую набережную, миновав Яузу, он вырулил в Большой Ватин переулок, и вскоре перед ним выросли белокаменные стены с двумя башнями, надвратной церковью, куполами и большой колокольней. Это и было московское подворье Русского Свято-Пантелеимонова монастыря на Афоне. Горислав был уверен, что с помощью имеющихся у него там хороших и давних знакомых он без особого труда добудет обязательное письменное разрешение на посещение Святой Горы.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
