За эти годы в его постели перебывали десятки женщин, гораздо более опытных, чем Мередит. Они неизменно удовлетворяли его, получая в ответ столь же головокружительное наслаждение. Но с Мередит… с Мередит чисто плотское соитие становилось волшебством. Мукой. Жгучей пыткой. Радостью и счастьем.
Да-да, именно так он, вероятно, чувствовал себя в то время, иначе почему сходил по ней с ума до такой степени, что не понимал и не хотел знать разницы между воображением и реальностью? Она пленяла в восемнадцать лет, но в двадцать девять стала куда опаснее, потому что изменилась, и эти перемены манили и интриговали Мэтта. К девической утонченности добавился лоск элегантности, однако в глазах по-прежнему светилась беззащитная уязвимость, а улыбка в зависимости от настроения становилась то солнечной, то зазывной. В восемнадцать лет она обладала наивным чистосердечием, удивлявшим и чаровавшим его, в двадцать восемь Мередит превратилась в талантливую деловую женщину, и все же казалась такой же естественной и непринужденной, как и раньше. Как ни удивительно, Мередит, по-видимому, была совершенно безразличной к собственной красоте или просто ее не сознавала. Вчера она ни разу не остановилась у зеркала, висевшего в столовой, даже мельком не взглянула в него, проходя мимо. В отличие от других прекрасных женщин, которых он знал, она не пыталась кокетничать, не рисовалась, не приглаживала свои роскошные волосы, чтобы привлечь его внимание. Ее красота стала более зрелой, и фигура приобрела законченные формы, в джинсах и простом свитерке она выглядела так же соблазнительно, как в черном платье и норковом манто, в тот день, когда он пригласил ее на обед.
Кровь Мэтта снова жарко закипела, а руки просто зудели от желания ласкать и гладить эту гладкую кожу, упругую грудь, изящные изгибы бедер и талии. И неожиданно предательский разум подсказал ему соблазнительное решение: возможно, если он овладеет ею еще один, последний раз, то сможет утолить ненасытную жажду и навеки избавиться от этого яда…
Выругавшись себе под нос, Мэтт встал и натянул халат. Боже, да он поистине безумен, если снова осмелился думать о близости с ней!
Снова?
Мэтт застыл.
Впервые после приезда Мередит он оказался способен думать ясно, без бредовых видений и фантазий, вызванных болезнью или действием проклятых таблеток. Спрашивается, за каким чертом ее принесло на ферму?
Она сама ответила на вопрос:
— Я хочу мира…
Прекрасно, он согласился на предложение перемирия. Так почему же она все еще здесь? Они никогда не жили одним домом, не вели хозяйство, но зачем же она торчит на ферме? Приносит ему кофе в постель и делает все возможное, чтобы очаровать его и обезоружить?
И тут в лицо ему словно ударила струя ледяной воды — ответ пришел с необычайной ясностью и силой, потрясая его собственной глупостью.
— Я хотела получить хаустонский участок, — сказала она, — но мы не можем позволить себе платить тридцать миллионов.
Господи, да она действует на него сильнее любого наркотика! Совершенно одурманила его разум! Мередит хотела получить землю по первоначальной цене и, очевидно, готова на все, чтобы добиться этого, даже пресмыкаться перед ним. Ее сокрушенные извинения, нескрываемое желание мира, супружеская забота о нем — все это притворство с целью заставить его капитулировать.
Изнывая от отвращения, брезгливо поражаясь собственной доверчивости и ее двуличности, Мэтт подошел к окну и откинул занавеску, глядя на заметенную снегом подъездную аллею, но перед глазами возникла Мередит, покорно стоявшая у постели:
— Я принимаю это как наказание…
Наказание? — разъяренно думал он. Покорность? Да в Мередит никогда не было ни капли послушания, ни унции покорности, и она и ее отец пройдут по трупам тех, кто осмелится встать на их пути, и делали это словно по данному Богом праву. Единственное, в чем изменилась Мередит, — усвоила упорство и настойчивость. Она, без всякого сомнения, ляжет с ним в постель, если будет уверена, что получит эту землю.
И сейчас в Мэтте не было вожделения, желание угасло, осталось лишь омерзение.
Мэтт, повернувшись, поднял свой портфель, открыл его и вынул сотовый телефон, с которым никогда не расставался. Когда Сью О'Доннел с соседней фермы подняла трубку, Мэтт нетерпеливо ответил на расспросы о семье и спросил:
— Здесь все завалило снегом. Не попросишь Дейла утрамбовать дорогу трактором?
— Ну конечно, — согласилась она, — он сегодня дома, и я попрошу его сразу же выехать.
Рассерженный на досадную задержку, бессильный что-либо изменить, Мэтт повесил трубку и направился в душ. Пока похоть не довела его до крайности и не толкнула на глупость, которая будет стоить ему того малого остатка гордости и самоуважения, которые, как он считал, еще живы в нем, нужно немедленно выпроводить Мередит отсюда!
Он смутно припомнил, что видел в вечер ее приезда. Она вышла из машины… и нагнулась у переднего колеса, будто потеряла что-то. Перспектива шарить в снегу казалась куда менее неприятной, чем терпеть ее под своей крышей еще день. Или ночь. Если он не сможет найти ключей, попросту замкнет накоротко провода для запуска мотора. Да, но что, если в машине установлена сигнализация, которая тут же выключит двигатель, если он попытается сделать это? Ничего, придумает что-нибудь еще, но выпроводит Мередит в два счета. Как только дорога будет очищена от снега, даст ей пять минут на сборы и распрощается.
Глава 38
Застегивая на ходу рубашку, Мэтт решительно устремился вниз. Мередит обернулась и, видя, что он, натягивая легкую кожаную куртку, направляется к двери, удивилась:
— Куда ты идешь?
— Попытаюсь найти твои ключи. Помнишь, где ты уронила их?
Губы Мередит удивленно приоткрылись при виде окаменевшего лица Мэтта.
— Я… я… они выпали где-то у переднего колеса, но тебе не стоит выходить сейчас…
— Стоит, — коротко ответил он. — Спектакль продолжался достаточно долго. И не делай такой удивленный вид! — рявкнул он. — Тебе так же надоело играть в супружеское счастье, как и мне.
Мередит резко втянула в себя воздух, словно от удара, но Мэтт холодно добавил:
— Я восхищаюсь твоей настойчивостью, Мередит. Ты хочешь получить хаустонский участок за двадцать миллионов и в придачу спокойный быстрый развод по взаимному согласию и без всяких сложностей. Поэтому и провела здесь два дня, всячески угождая мне, чтобы добиться своего. Ты честно пыталась, но ничего не вышло. Теперь возвращайся в город и веди себя, как подобает настоящей деловой женщине. Судись со мной за хаустонский участок и подавай на развод, только давай покончим с этим омерзительным фарсом! Роль покорной, любящей жены тебе не идет, и тебя от нее, должно быть, тошнит так же, как меня.
