Читаем без скачивания Катали мы ваше солнце - Евгений Юрьевич Лукин

вдобавок перспектива долгих неизбежных страданий. Да и фаллическая символика паяльника, основного средства возвращения долгов, более чем очевидна.

Тихон содрогнулся.

– То, что политическая и сексуальная подоплёка происшествия так причудливо переплелись, – говорил между тем психоаналитик, – ни в коем случае не должно вас удивлять. Подобное наблюдается сплошь и рядом. К примеру, период перестройки как символ для многих наших граждан, несомненно, соответствовал совращению, а переворот девяносто первого года – утрате невинности… Любопытно другое: в вашем рассказе, присутствует ярко выраженная критика события. Вспомните, как вы уговаривали себя: «Это мне снится. Это мне только снится». В чём причина? А вот в чём. Внутренняя цензура была настолько недовольна складывающейся ситуацией, что уже собиралась потребовать пробуждения. То есть запретить сновидение, именуемое явью. По краешку ходили…

– Знаю…

– Скорее чувствовали, чем знали. Потому и успокаивали надзирающую инстанцию (а вовсе не себя самого!), всячески внушая ей, что не стоит относиться к происходящему всерьёз: «Это мне снится. Это мне только снится».

– Погодите, – перебил Шорохов. – Пока я окончательно не запутался, скажите… Какова роль вообще этой самой надзирающей инстанции? Этой внутренней цензуры! Я имею в виду: наяву.

– Роль? Как и во сне, наиглавнейшая. Существуют две основные психические силы: одна требует исполнения ваших желаний, другая запрещает их или искажает по ходу дела.

– Зачем?

– Чтобы привести в соответствие с нормами этики, морали, Уголовного кодекса, наконец.

– Ну а если продолжить аналогию с литературой… Отменить её можно?

– Что отменить?

– Цензуру.

– Ну, батенька… – расплылся в укоризненной улыбке психоаналитик. – Тогда придётся разом отменить всё ваше прошлое, все воспоминания о нём, все впечатления. Коротко говоря, придётся отменить вашу личность.

– Между прочим, моя давняя мечта. Может, попробуете?

В затруднении собеседник потёр широкий подбородок:

– Боюсь, вы не совсем верно представляете себе задачи психоанализа… Анализ! Понимаете? Анализ. Он не устраняет причины расстройств, он лишь объясняет их вам и таким образом примиряет с ними.

– Безболезненная ампутация совести, – ядовито подвёл итог Шорохов.

– Что ж, сказано хлёстко… – с уважением признал укротитель причин. – Но не мы одни этим занимаемся, не мы одни. Возьмите, к примеру, исповедь. Ведь то же самое по сути! Покаялся человек в грехах своих тяжких, отпустили их ему разом, вышел от батюшки – чистенький, совесть – как новенькая. Проступки фактически остались, а угрызений – никаких…

– И всё-таки, – настаивал Тихон. – Предположим, внутренняя цензура ликвидирована…

– Так не бывает.

– Ладно. Не ликвидирована. Ослаблена. И что тогда?

– Не желаете вы исходить из того, что есть… – шутливо упрекнул психоаналитик. – Ну хорошо. Такой простой пример: Карл Маркс… Что-то часто я его сегодня поминаю, не находите? Так вот, Карл Маркс, если не ошибаюсь, говаривал, что нет такого преступления, на которое капиталист не пошёл бы ради трёхсот процентов прибыли. Вы же ради трёхсот процентов пойдёте далеко не на всякое преступление. Скажем, поджечь киоск конкурента…

Собеседник скептически поджал губы и покачал головой.

– Цензура?

– Цензура. Она вмешивается, вносит коррективы: и вот вы, вместо того чтобы просто облить бензином вражескую торговую точку (желание в чистом виде), заливаете горе текилой и гадаете, как уничтожить мерзавца, не выходя за рамки закона, а главное – за рамки совести. Фрейд называл подобные замены искажением сновидения, мы же, не мудрствуя лукаво, назовём искажением яви… В этом всё дело. В противном случае вы были бы преуспевающим бизнесменом.

– И как же в этом противном случае выглядело бы моё сегодняшнее приключение на улице Столыпина?

– Понятия не имею.

– Ну хотя бы в общих чертах!

Психоаналитик хмыкнул.

– Фигуранты бы наверняка сменились, – осторожно предположил он. – Теперь уже не из вас выбивали бы долги, а из других – по вашему заказу… Но мотив похищения, думаю, в любом случае сохранился бы. Как и проблема выбора. На левой стороне той же самой улицы вас бы, скорее всего, поджидала в иномарке владелица рекламного агентства, на правой – пьющая ровесница в подержанной «копейке» красного цвета.

– У неё нет машины.

– Частника бы наняла…

Взглянув на суровую озабоченную физиономию Тихона Шорохова, собеседник рассмеялся.

– Отнеситесь к этому как к шутке, – посоветовал он. – Разговор достаточно беспредметный. Всё равно что придумывать другой сон взамен приснившегося.

– Да, – промолвил с сожалением Тихон и встал. – Если повезёт, пожалуй, загляну к вам ещё раз. А сейчас мне, извините, пора. Надеюсь, свидетели и сотрудники загса уже разошлись по домам…

– Жаль, жаль… – весьма натурально, а может быть, даже искренне посетовал собеседник, тоже поднимаясь. – Историю вашу мы рассмотрели всего в двух аспектах, а там ведь их – бездна…

Расплачиваясь, Шорохов осторожно выглянул в окно. Вражеских машин за окном не наблюдалось, зато фрейдистской символики было в избытке.

– Послушайте, да у вас у самого…

– Что такое?

– Да вон железная дорога виднеется… между зданиями…

Психоаналитик пересчитал купюры и бросил их на стол перед зеленоватым бельмом дисплея.

– Все там будем, – со вздохом отозвался он. – Проснёмся, никуда не денемся…

За окном возник и поплыл звучный удар колокола.

* * *

Подлая внутренняя цензура продолжала бежалостно искажать явь и заменяла желаемое действительным, оставляя без изменений только ритм события. Тихон Шорохов шёл вниз по лестнице, что, несомненно, означало неторопливое совокупление, и озадаченно прикидывал: с кем это он сейчас? Тесный глубокий подъезд, вероятно, следовало воспринимать в вагинальном смысле, однако подробностей, проясняющих личность несостоявшейся партнёрши, высмотреть нигде не удалось. Однажды, правда, между третьим и вторым этажом на ободранной панели растопырилось начертанное маркером слово «Жанна», но ни одной знакомой с таким именем Тихон так и не вспомнил.

Выбравшись во двор, тоже, скорее всего, что-нибудь символизирующий, он огляделся и нырнул в арку, где, даже не успев испугаться, был крепко взят за руки двумя коротко стриженными мордоворотами в кожаных куртках, олицетворявшими собой участников свадебной церемонии. Моложавого двойника Борьки Раза среди них Шорохов не увидел, – надо думать, мечтателю и упрямцу крепко досталось в конкурентной борьбе, о которой его честно когда-то предупреждали.

Извивающегося Тихона вытолкнули на тротуар и повлекли к подержанной «копейке» красного цвета, означавшей одновременно и недавний крах социализма, и возможную женитьбу на Томке Тарабриной (той самой ровеснице, что хотела выручить в финансовом плане, но не могла).

– Совесть иметь надо! – плаксиво, по-бабьи, причитал один из мордоворотов, едва не вынимая Тихону руку из плечевого сустава. – Второй час тебя в подворотне караулим! Думаешь, ты один у нас такой?

Захлопнулась обшарпанная дверца, и машина рванула с места, унося должника навстречу долгим неизбежным страданиям – аналогу семейной жизни – или даже мучительному тяжкому пробуждению ото сна, именуемого явью.

2006

Тризна

Пусть бы выдумал