приглашающе развел руками.
– Но я ничем с тобой не поделюсь, – добавил интригующе. Пламя жадное. Ему захочется ощутить вкус его связи с ассарой.
Замер выжидающе.
Аль не увидел, почувствовал, как ослаб жар, а потом пламя изменило цвет с раздражающе алого на золотой. Он протянул руку, коснулся жидкого золота, прикрыл глаза, делясь своим: воспоминаниями, эмоциями, силой и… шагнул в огонь.
– Он прошел первую арку силы, – кусая губы, проговорил Пятый.
– Ни разу не сомневался, – кивнул Фильярг. Арвэл покосился, но мысль – не переживал, не был бы здесь – оставил при себе. Ясно же за кого именно боится брат. Сразу за двоих: Шестого и свою ненаглядную ассару. А вот он сам…
Процесс над матерью, пусть семейный, закрытый, закончившийся ссылкой на уединенный остров и закрытием источника, выпил все силы. Арвэл ощущал себя постаревшим лет на двадцать и, чтобы не сойти с ума, с головой ушел в учебу. Но этот год – последний. Дальше придется выныривать из раковины и выходить в мир. Третий уже намекал, что подготовил ему работу во дворце, но Арвэл хотел чего-то подальше от суеты, сочувственных взгляд и отравляющих душу слов. Например, на границу. Гонять пиратов.
Юля, помнится, высказалась, встретив его на галерее академии с бутылкой в руках:
– Считаешь себя виновным? Слепым? Не остановившим вовремя? Прошлое не исправить, но можно исправить будущее. Не слышал об искуплении? Спаси чью-то жизнь, стань кому-то нужным и помоги не повторить твою ошибку. У нас верят - добрые дела искупают многое. Только не держи в себе эту боль. Закрой ее каким-нибудь делом. И обязательно навести мать. Это тоже будет частью искупления.
Тогда он не поверил. Ушел. Убежал. Боль уже пустила корни в душе, и ему было проще жить с этим, чем делать что-то еще. Но чем больше думал, тем лучше понимал – ассара права. Его боль о матери – слабость.
– Как думаешь, отец отпустит на границу? – спросил, вглядываясь в медленно идущую фигурку по плато.
– Хочешь мечом принести пользу государству? – понимающе кивнул Фильярг. – А я, признаться, думал, ты больше по бумажкам как Третий.
– Нет, бумаги меня не интересуют. Сейчас, – мотнул головой Арвэл. Сначала он хотел попроситься в посольство, попутешествовать как Второй, но потом решил, что просто путешествия его не привлекают. А вот на границе с Алтопией как раз активировались пираты.
– Все думал, в кого ты, – хлопнул его по плечу Четвертый и провозгласил торжественно: – Добро пожаловать в клуб клинка, брат.
Аль сидел на развилке дерева, свесив ноги, и наблюдал за странным первокурсником, забредшим в эту часть парка. В его, можно сказать, владения. Да сюда лишь старшие курсы осмеливались заходить и то, извинившись за вторжение. Шестой сузил глаза – малявка нуждался в уроке.
Расправил плечи, спрыгнул, заставив отшатнуться пацана. Смерил взглядом. Неужели он был таким же? Мелкий. Тщедушный. Не руки – веточки. И испуганные глаза на пол лица с густыми ресницами. Тьфу, а не огневик.
– Т-ты чего? – испуганно попятился малой и тут же взъерепенился: – Да, кто ты такой?
Аль вскинул брови. Месяц уже прошел с начала учебы, а этот еще не знает, кто перед ним? Точно убогий. Не зря, во дворце упорно ходили разговоры, чтобы сделать вступительные экзамены для всех, а не только для девчонок. И отсеивать вот таких…
Усмехнулся. Ассара могла собой гордиться. Девушек теперь принимали в академию с двадцати шести лет. По стране целые демонстрации тогда прокатились под лозунгами: «Замуж можно, а учиться нет?», «Детей рожать разрешено, а ставить стабилизатор нет?», «Огонь любит не только смелых, но и умных».
Самые активные добрались до королевского дворца в Третьем тэорате и орали там, под окнами опочивальни, до хрипоты всю ночь. Каким злым был отец, Аль знал со слов Харта. Его величество порывался лично добраться до ассары и отбить у той желание лезть в политику и устраивать «бабий бунт». Но на защиту неожиданно встал ректор, произнеся короткую и эмоциональную речь, смысл которой сводился к одному: «Какая теперь разница: тридцать или двадцать шесть? Возьмем всех, дайте только денег на новые помещения».
Корона, ворча, смирилась, но денег из вредности не дала. Птичник не растерялся. Под руководством Седьмой и с подачи Юли организовали первый благотворительный вечер в истории Асмаса – на образование дочерей огня, ибо огонь вполне может любить не только сильных, но и умных.
Третий, аж слезы вытирал от смеха, делясь теми выражениями, которые бросали главы семейств, услышав о новом непотребстве. Раньше можно было попытаться спихнуть родное чадо замуж без всякого там стабилизатора и оправкой на учебу, а теперь?! Однако дочери были у многих и потому ругательства говорили с оглядкой по сторонам.
Общество стояло жестко: замуж без образования и без стабилизатора? «Да, вы из прошлого века, дорогая!» В моду стремительно входили высокие отношения между супругами, а для высоких отношений, как известно, требовалось всестороннее образование.
Год назад повсеместно стали открываться школы для девочек. Ведь не у всех была возможность дать хорошее домашнее образование. Зачастую все ограничивалось умением читать, считать, вести домашнее хозяйство и знанием высочеств в лицо – вдруг повезет встретить на улице. А многие высокие семейства и вовсе придерживались ничем не обоснованного правила: чем меньше знает женщина, тем проще ей удержать пламя под контролем.
Юля, помнится, шутила по этому поводу: меньше знаешь – слабее жжешь. И злилась, обзывая упрямцев, запрещающих своим дочерям покидать дом, трусами.
– Совенок, они просто боятся проснуться однажды и обнаружить, что не единственные умные на свете. А еще боятся потерять контроль.
Аль был не согласен. В нем глубоко жило убеждение, что взрослые не могут быть трусами, ибо огонь принял их, а они огонь, но по своему опыту знал – взрослые могут проявлять слабость. Особенно, если это выгодно.
Для себя Аль давно решил – никаких слабостей. Разве что с ассарой, но ей можно знать его любым. Хватит, пятнадцать лет он был слабым. Достаточно. И потому, если экзамен, то на отлично. Если ритуал – быстрее и сильнее всех. Ведь огонь должен защитить не только его самого, но и ассару.
Шестой курс Аль начал лучшим курсантом на потоке. Его знали. Уважали. С ним здоровались даже выпускники. А тут… какая-то мелочь путается.
Сурово свел брови. Шире расставил ноги. Заложил пальцы за ремень. Бить мелкотню он не собирался – такого ткнешь и отлетит.
