22
Одно время в немецкой истории культуры было принято расширительное употребление понятия «импрессионизм» для обозначения целой стадии в развитии духа. Но не случайно этим словом почти перестали пользоваться — оно было воплощенной расплывчатостью (тем самым, что многие вкладывали в самое понятие!). Отдельные случаи, когда все же пользуются этим понятием широко, — например исследователи старшего поколения Гейнц Киндерманн в десятитомной «Истории европейского театра», выдающийся искусствовед Рихард Гаманн, — лишь блистательно подтверждают закоренелую антиконструктивность самого понятия. Уже перенос этого понятия на музыку, даже французскую, даже современную импрессионизму в живописи, всегда вызывал и вызывает справедливые сомнения (см., например: Михайлов М. К. Стиль в музыке. JI., 1981, с. 210–211).
23
Pцggeler О. Die neue Mythologie: Grenzen der Brauchbarkeit des deutschen Romantikbegriffs. — Romantik in Deutschland / Hrsg. von R. Brinkmann. Stuttgart, 1978, S. 341–354.
24
SengleF. Biedermeierzeit. Stuttgart, 1971–1980.
25
См. об этом подробнее: Михайлов А, В. Искусство и истина поэтического в австрийской культуре середины XIX века. — Сов. искусствознание, 1976, № 1, с. 137–174; Он же. Этапы развития музыкально-эстетической мысли в Германии XIX века. — В кн.: Музыкальная эстетика Германии XIX века. М., 1981, т. 1, с. 48–56.
26
См., например, материалы, опубликованные в кн.: Психология процессов художественного творчества. JI., 1980, с. 220–273.
27
Там же, с. 266.
28
Энгельс Ф. Анти-Дюринг. М., 1983, с. 80.
29
Там же, с. 349–350.
30
31
См. запись Ф. Шлегеля («Фрагменты», № 113): «Классификация — это дефиниция, содержащая систему дефиниций». Эта запись отражает уроки диалектической мысли.
32
Тертерян И. А. Романтизм как целостное явление // Вопр. лит., 1983, № 3,с. 151–181.
33
Там же, с. 177–178.
34
Там же, с. 177.
35
Там же, с. 176–177.
36
Наука о литературе, как и все остальные дисциплины культурной истории, занята феноменами, у которых иногда вовсе нет и не может быть точных и твердых границ. Такова основополагающая данность этих наук — или, если угодно, исходное «неудобство», которое всегда заставит с собой считаться.
37
Нельзя думать, что набор «относящихся к делу», т. е. подпадающих под известное понятие произведений может быть раз и навсегда определен; будь это так, можно было бы давать определение романтизма через его состав, попросту перечислив все, что к нему относится. Сейчас же речь о другом — об отсутствии общего членения всего литературного процесса, приведенного в систему соопределенностей и, следовательно, отнюдь не внешнего, но исходящего из самого существа процесса. Можно предположить, что теоретическая история литературы, получив в свое распоряжение некоторые технические средства, недоступные нам сейчас, — они репрезентировали бы актуальную память науки, — разработает в будущем представление о множественности периодизаций литературного процесса по различным основаниям, на материале огромного числа текстов: по-прежнему продолжая иметь дело, как и мы, с живой неопредёленностью (неопределенностью) исторических феноменов и с интуицией как непременным посредником в их постижении, эта наука будущего могла бы, наверное, заняться накоплением всякого рода литературно-исторических параметров, выводя наружу и делая доступным для обозрения все то, что пропадает и для исследователя с самой лучшей памятью. Все это шло бы на пользу именно интуитивному обзору всего процесса.
38
Тертерян И, А. Указ. соч., с. 177. Возражения против «общего» романтизма сформулированы Б. Г. РеизОвым (см.: Реизов Б. Г. История и теория литературы. JL, 1986, с. 231–243): «В истории мы встречаемся не с романтизмом, а с романтизмами» (с. 238). И это правда — но не вся!
39
Там же, с. 181.
40
Ведь ясно, что некоторые общие слабости могут очевиднее проявиться в солидной работе, чем в неудачной и путаной.
41
«Невещественное пространство» — абстрактный конструкт Ньютона — «абсолютно проницаемо и бесконечно делимо, обладает одинаковыми свойствами во всех точках и по всем направлениям и с течением времени остается неизменным» (Молчанов Ю. Б. Четыре концепции времени в философии и физике. М. 1977, с. 52.)·
42
При этом искусство — тоже ведь часть творимой истории, ее фактор и голос. А истории присуща своя диалектика необходимого и случайного, находящая прямое продолжение в искусстве. Так что «взаимоотношения» истории и искусства в нашем изложении несколько упрощены ради того, чтобы показать первенство исторического процесса перед тем, что мы находим в искусстве какой-либо эпохи.
43
Тертерян И. А. Указ. соч., с. 173.
44
Эрнст Риббат справедливо писал о «неискоренимом до сих пор недоразумении, будто романтизм — нечто более позднее, чем „классика“» (RibbatE. Epoche als Arbeitsbegriff der Literaturgeschicte // Historizitдt in Sprach- und Literaturwissenschaft. Mьnchen, 1974, S. 171–179). Заметим, что речь идет о специфически немецком «романтизме» и немецкой «классике» (о том, что часто неудачно называют «веймарским классицизмом»), о специфически немецком хронологическом соотношении этих романтизма и позднего классицизма — неогуманизма. Мнение, будто одно было непременно позже другого, действительно неискоренимо. Усилия компаративистов и абстрактных теоретиков постоянно питают это ложное мнение. См., например, новую статью Г. Н. Поспелова: «Нам следует оспорить В. Жирмунского, который утверждал <…>, что литературные „течения“ сменяются в европейских литера турах с „одинаковой регулярной последовательностью“. „Одинаковая последовательность“ в них действительно есть. „Классицизм“ в них идет на смену ренессансному „гуманизму“, „сентиментализм“ — на смену „классицизму“, „романтизм“ — на смену „сентиментализму“ и так далее. Но вот „регулярность“ во всей этой смене явно отсутствует» (Поспелов Г. Н. Общее литературоведение и историческая поэтика // Вопр. лит., 1986, № 1, с. 175). Но и «одинаковая последовательность» — это иллюзия, очень удобная для абстрактной мысли (иллюзия, возникшая, однако, не на пустом месте и по-своему отражающая истинное положение дел!). Реальность по меньшей мере немецкой литературной истории опровергает обманчивую простоту схемы. См. также: Wiese В. von. Zur Kritik des geistesgeschichtlichen Periodenbegriffs // Deutsche Vierteljahrsschrilt fьr Literaturwissenschaft und Geistesgeschichte, 1933, Bd. 11. S, 130–140; Hermand J. Ьber Nutzen und Nachteil literarischer Epochenbegriffe // Idem. Synthetisches Interpretieren: Zur Methodik der Literaturwissenschaft. Mьnchen, 1968; Teesing H. P. H. Periodisierung// Reallexikon der deutschen Literaturgeschichte. B., 1966, Bd. 3, S. 74–80; Titzmann M. Probleme des Epochenbegriffs in der Literaturgeschichtsschreibung // Klassik und Moderne: Die Weimarer Klassik als historisches Ereignis und Herauslorderung im kulturgeschichtlichen Prozess. Festschrift fьr Mьller-Seidel. Stuttgart, 1983
45
Тертерян И. A. Указ. соч., с. 155.
46
Термины литературоведения, «как бы мы ни стремились их унифицировать, обнаруживают способность к многосмысленности, отсылают нас к чему-то, что лежит за пределами их непосредственного, отчетливо локализуемого значения, уходят корнями в самую толщу языка, из отдаленнейших его пластов извлекая не только образы, но и удостоверенный опытом народа строй мыслей» (Сапаров М. А. Понимание художественного произведения и терминология литературоведения // Взаимодействие наук при изучении литературы. JI., 1981, с. 238).
47
Берков П. Н. Проблемы изучения русского классицизма // XVIII век. М. — JI., 1964. Вып. 6, с. 29.
48
Тертерян И. А. Указ. соч., с. 154.
49
Обдумывая приведенные выше слова, не перестаю удивляться тому, что литературовед готов взвалить на свои плечи безмерную ношу ответственности, утверждая не более не менее, как то, что романтизм в любом культурном регионе, даже и не известном исследователю (поскольку знать все невозможно), развивался как вариант «инварианта». Либо заранее известно, что такое романтизм, и тогда ничто конкретное не в силах противостоять такому знанию, либо определенное представление о том, что научно, подсказало такую формулу, которая на деле замыкает вещи в их разнообразии на единообразном слове.
50
Шпет Г. Мудрость или разум? // Мысль и слово: Философский ежегодник. М. 1917, т. 1, с. 31.
