Читаем без скачивания Унесенные ветром - Маргарет Митчелл

В 1866 году обитатели Атланты, пылая бессильным гневом, считали, что хуже навязанного им жестокого военного режима уже ничего быть не может, но только сейчас, при Баллоке, они поняли, почем фунт лиха. Благодаря голосам негров республиканцы и их союзники твердо закрепились на Юге и железной рукой правили бессильным что-либо изменить, но по-прежнему бунтующим коренным белым населением.

Неграм внушали, что в Библии говорится только о двух политических партиях — мытарях[37] и грешниках. А поскольку ни один негр не желал вступить в партию, состоящую из грешников, все они спешили пополнить ряды республиканцев. Новые хозяева заставляли их снова и снова голосовать и выбирать белых подонков и подлипал, а порой даже и кое-кого из негров в органы управления. Негры, которым посчастливилось быть избранными, заседали в законодательном собрании, где большую часть времени грызли земляные орехи и пытались освоиться с непривычной для них обувью, то и дело вытаскивая из башмаков ноги. Лишь немногие из них умели читать или писать. Еще совсем недавно они работали на хлопковых полях или сахарных плантациях, а теперь голосовали за налоги и выпуск займов, а также утверждали огромные сметы расходов на собственные нужды своих республиканских покровителей. Штат совсем придавило налогами, которые население выплачивало, скрипя зубами от ярости, так как налогоплательщики знали, что большая часть денег, якобы предназначаемых для общественных нужд, оседала у частных лиц.

Капитолий штата прочно окружила орда прожектеров, спекулянтов, подрядчиков и всех прочих, кто надеялся поживиться на этой оргии расточительства; многим это удавалось, и они беспардонно сколачивали себе состояния. Они без труда получали от штата деньги на строительство железных дорог, которые так никогда и не были построены, на приобретение вагонов и локомотивов, которые так никогда и не были куплены, на сооружение общественных зданий, которые существовали лишь в уме прожектеров.

Займы выпускались миллионами. По большей части они выпускались незаконно и были явным мошенничеством — и все равно выпускались. Казначей штата — хоть и республиканец, но человек честный — возражал против незаконного выпуска займов и отказывался подписывать соответствующие бумаги, но ни он, ни те, кто пытался поставить преграду злоупотреблениям, не могли противостоять этой все сметающей жажде обогащения.

Железная дорога, принадлежащая штату, когда-то приносила изрядный доход, сейчас же она висела на бюджете штата мертвым грузом и задолженность ее превышала миллион. Да, собственно, железной дорогой это уже и назвать-то было нельзя. Рельсы пролегали по огромной глубокой котловине, где валялись в грязи свиньи. Многие чиновники были назначены по политическим соображениям, а не потому, что они знали, как управлять железной дорогой, да и вообще работало там в три раза больше народу, чем требовалось, республиканцы ездили бесплатно по пропускам, негров целыми вагонами бесплатно развозили по всему штату, чтобы они могли по нескольку раз голосовать во время одних и тех же выборов.

Плохое управление дорогой приводило в ярость налогоплательщиков еще и потому, что на доходы с нее предполагалось открыть бесплатные школы. Но доходов не было, были только долги, и потому бесплатных школ тоже не было. Лишь немногие имели возможность посылать своих детей в платные школы, так что росло целое поколение невежественных, неграмотных людей.

Жители, конечно, возмущались растратами, неумелым хозяйствованием и казнокрадством, но больше всего их возмущало то, что губернатор в плохом свете выставляет их перед Севером. Когда в Джорджии стали громко возмущаться коррупцией, губернатор поспешно отправился на Север, предстал перед конгрессом и заявил, что белые безобразно ведут себя по отношению к неграм, что в Джорджии готовится новое восстание, а потому необходимо-де ввести в штате военное положение. На самом же деле в Джорджии все старательно избегали осложнений с неграми. Никто не хотел новой войны, никто не хотел, чтобы в штате правила сила штыка, — этого не требовалось. В Джорджии хотели лишь одного: чтобы их оставили в покое и дали возможность штату залечить раны. Но акция, предпринятая губернатором и ставшая впоследствии известной как «сотворение клеветы», представила Джорджию Северу лишь как бунтующий штат, на который требовалось надеть узду, и узда была надета.

Это вызвало великое ликование в банде, державшей Джорджию за горло. Началась настоящая оргия хищений и холодно-циничного, беззастенчивого воровства на высоких постах, которое больно было наблюдать. Все протесты и попытки сопротивляться кончались крахом, так как правительство штата подпирали штыки армии Соединенных Штатов.

Атланта проклинала Баллока, его подлипал и всех республиканцев вообще, равно как и тех, кто был с ними связан. А Ретт был с ними связан. Он действовал с ними заодно — так говорили все вокруг — и участвовал во всех их начинаниях. Теперь же он решительно повернулся и вместо того, чтобы плыть по течению в потоке, который еще недавно нес его вперед, изо всех сил поплыл в противоположном направлении.

Он повел свою кампанию медленно, исподволь, чтобы не вызвать подозрений в Атланте своим превращением за одну ночь из леопарда в лань. Он стал теперь избегать своих подозрительных дружков — никто больше не видел его в обществе офицеров-янки, подлипал и республиканцев. Он стал посещать сборища демократов и демонстративно голосовал за них. Он перестал играть в карты на большие ставки и относительно мало пил. Если он и заходил к Красотке Уотлинг, то вечером и исподтишка, как большинство уважаемых горожан, а не днем, оставив для всеобщего обозрения свою лошадь у коновязи возле ее дома.

И прихожане епископальной церкви чуть не упали со своих скамей, когда он, осторожно ступая и ведя за руку Уэйда, вошел в храм. Немало удивило прихожан и появление Уэйда, ибо они считали мальчика католиком. Во всяком случае, Скарлетт-то ведь была католичкой. Или считалась таковой. Правда, она уже многие годы не бывала в церкви, религиозность слетела с нее, как и многое другое, чему учила ее Эллин. По мнению всех, Скарлетт пренебрегала религиозным воспитанием мальчика, и тем выше в глазах «старой гвардии» поднялся Ретт, когда он решил исправить дело и привел мальчика в церковь — пусть в епископальную вместо католической.

Ретт умел держаться серьезно и бывал обаятелен, если задавался целью не распускать язык и гасить лукавый блеск в черных глазах. Многие годы он не считал нужным это делать, но сейчас надел на себя маску серьезности и обаяния, как стал надевать жилеты более темных тонов. И добиться благорасположения тех, кто был обязан ему жизнью, не составило особого труда. Они бы уже давно проявили к нему дружелюбие, не поведи себя Ретт так, будто оно мало значит для него. А теперь Хью Элсинг, Рене, Симмонсы, Энди Боннелл и другие вдруг обнаружили, что Ретт человек приятный, не любящий выдвигать себя на передний план и смущающийся, когда при нем говорят, сколь многим ему обязаны.

— Пустяки! — возражал он. — Вы бы все на моем месте поступили точно так же.

Он пожертвовал кругленькую сумму в фонд обновления епископальной церкви и сделал весомый — но в меру весомый — дар Ассоциации по благоустройству могил наших доблестных воинов. Он специально отыскал миссис Элсинг, которой и вручил свой дар, смущенно попросив, чтобы она держала его пожертвование в тайне, и прекрасно зная, что тем лишь подстегивает ее желание всем об этом рассказать. Миссис Элсинг очень не хотелось брать у него деньги — «деньги спекулянта», — но Ассоциация так нуждалась в средствах.

— Не понимаю, с чего это вы вдруг решили сделать нам пожертвование, — колко заметила она.

И когда Ретт сообщил ей с приличествующей случаю скромной миной, что его побудила к этому память о бывших товарищах по оружию, больших храбрецах, чем он, но менее удачливых и потому лежащих сейчас в безымянных могилах, аристократическая челюсть миссис Элсинг отвисла. Долли Мерриуэзер говорила ей со слов Скарлетт, что капитан Батлер якобы служил в армии, но она, конечно, этому не поверила. Никто не верил.

— Вы служили в армии? А в какой роте… в каком полку?

Ретт назвал.

— Ах, в артиллерии! Все мои знакомые были либо в кавалерии, либо в пехоте. А, ну тогда понятно… — Она в замешательстве умолкла, ожидая увидеть ехидную усмешку в его глазах. Но он смотрел вниз и играл цепочкой от часов.

— Я бы с превеликой радостью пошел в пехоту, — сказал он, делая вид, будто не понял ее намека. — Но когда узнали, что я учился в Вест-Пойнте — хотя, миссис Элсинг, из-за одной мальчишеской выходки я и не окончил академии, — меня поставили в артиллерию, в настоящую артиллерию, а не к ополченцам. Во время последней кампании нужны были люди, знающие дело. Вам ведь известно, какие огромные мы понесли потери, сколько артиллеристов было убито. Я в артиллерии чувствовал себя одиноко. Ни единого знакомого человека. По-моему, за всю службу я не встретил никого из Атланты.