Молодой Шолохов – выходец из трудовой семьи, и в его груди вспыхнула жажда битвы за счастье трудящихся, замученных. Вот почему он еще юношей-комсомольцем бился с кулаками в продотрядах. Вот почему он участвовал в борьбе с бандами. Вот почему в своих произведениях стал на сторону революционной бедноты. Партия и комсомол революционно выправили его мысли, революционно зажгли его сердце жаждой принять участие в великой битве эксплуататоров и эксплуатируемых. И он принял это участие сначала с винтовкой, а потом с пером в руке.
Во время гражданской войны Шолохов мыкался по донской земле. Долго был продработником. Гонялся за бандами, которые бушевали на Дону до 1922 г. Нередко банды гонялись за его отрядом.
Когда схлынула гражданская война и было покончено с разорявшими землю бандами, Шолохов начал – в 1923 г. – писать. В этом же году он начал печататься в комсомольских газетах и журналах. Первую книжку рассказов он выпустил в 1925 г. В 1925 г. родился писатель Михаил Шолохов.
Вешенская станица у самого Дона. Казачьи курени белеют по широким улицам. На них много пыли, мало зелени. Только милая река, уютно огибая станицу, тихо зеленеет берегами. То голубая под синим высоким небом, то ослепительно золотится солнечным мельканием, то сердито нахмурится и, серая, зашумит волнами и ветром.
Недалеко от Дона новый дом с мезонином – дом Шолохова. Наверху – кабинет, там работает писатель.
– Летом в нем не усидишь – жара, зимой не усидишь – холод, – шутит Шолохов.
Работает он только по ночам. Привычку эту создают посетители, которые валом валят к писателю. Тут казаки, колхозники, рабочие, командиры, студенты, туристы, иностранцы, старухи, дети, журналисты, писатели, музыканты, поэты, композиторы, – все едут на машинах, на лошадях, верхом, на лодках, на пароходе, летят на самолетах. И всех Шолохов ласково принимает, поговорит, разъяснит, поможет, направит.
Он страстно любит свою степь, с ее суховеями; то знойным, то ласковым солнцем, с ее оврагами, перелесками, с ее зверями, птицами. Он страстно любит свой Тихий Дон, который, ласково изогнувшись, так мягко, нежно обняв станицу зелеными берегами, создал удивительно уютный, задушевный, тихий, чуть задумчивый уголок. А в Дону ходит рыба, богатая востроносая стерлядь, и Шолохов весь отдается рыбной ловле.
Дон дает ему массу впечатлений, типов, часто неожиданных проявлений народного творчества, самобытного, оригинального в борьбе с природой. У писателя – большие знакомства и тесные дружеские отношения с рыбаками-казаками. Он у них учится, он их наблюдает, он берет от них сгустки векового народного творчества.
Старый, седобородый, лет под девяносто казак-рыбак, молчаливый, сосредоточенный – ставит свои переметы на стерлядей, как и другие рыбаки, чьи баркасы сереют по синеве, в Дону. Но вдруг исчезает, и никто не знает, куда он подался. Только всегда гонит к станице свой баркас, и в плетеной корзине густо бьется стерлядь.
Стерлядь – капризная рыба: то не успевают ее с накатных крючков снимать, то вдруг пропадает, – ни одной! И рыбаки сушат свои снасти на берегу, – без толку и ставить. А дед откуда-то пригоняет баркас полон стерляди. Между казаками-рыболовами твердый слух «колдун»! Как ни просили, как ни кланялись деду, чтобы открыл секрет, молчит, как каменный.
Стал просить открыть секрет Шолохов. Дед – ни за что. Раз вытащил из кармана Шолохов бутылочку, выпили. В другой раз вытащил, пошатнулся старик, не выдержал:
– Слухай, внучек, только перед богом дай обещание, – никому не скажешь. Это мой дедушка папаше моему передал, а папаша мне. Пойдем.
Спустились к воде. По всему берегу виднелись вытащенные баркасы; стерлядь начисто ушла куда-то; густой Дон синел. Подошли к сапетке – плетеной из прутьев корзине, что тихонько качалась на приколе. Полез дед в нее рукой, вытащил маленькую, вершка в два стерлядочку, – у него всегда их было наготове несколько, – достал из шаровар длинную, предлинную суровую нитку, протянул конец ее иголкой через хвостик стерлядки, захлестнул, а к другому концу привязал гусиное перо.
– Ну, садись.
Сели в баркас. Зорко проглядел дед весь берег, – никого. Оттолкнулся. Проплыли за поворот. Дед осторожненько сунул в воду стерлядку и выбросил перо с ниткой. Стерлядка исчезла в глубине, а перо, нырнув и вынырнув, мигая, торопливо поплыло вверх по Дону. Дед изо всех сил налегал на весло, поспевая за пером.
Перо вдруг остановилось, постояло вертикально, потом легло и понеслось вниз. Дед за ним. И километр, и два, и три бежит белея перо, и баркас за ним. Много проплыли по течению. Вдруг опять стало. Остановился и баркас. Долго стояли. Тогда дед снял шапку, перекрестился.
– Здесь.
Поставили перемет. Скоро стали снимать трепещущих стерлядей.
Стерлядь – общественная рыба, живет стадами. И – кочевая рыба: поживет на одном месте, снимется и уйдет за десяток, другой километров, а на прежнем месте пусто, и рыбаки сушат переметы. Вот стерлядка-то и нашла стаю.
Рыбная ловля на Дону и охота, когда он от зари до зари бродит по степи, в которую вкраплены по балкам, по степным речушкам колхозы, дают Шолохову и огромное наслаждение, и огромный творческий материал. Дон, степь, казачество, его история, его быт, его психология – вся эта громадина неохватимо надвинулась со всех сторон и кровно связана с психологией, с настроениями, с чувствами самого писателя.
Едет Шолохов верхом домой после прогулки в степи. Под станицей между садами вьется узкая, сдавленная высокими плетнями дорога. Из-за поворота вылетает на большом ходу машина. Лошадь – на дыбы, еще секунда, и она валится вместе с седоком на груду щебня у плетня. Машину затормозили, выскочили седоки, охают, извиняются, просят сесть в машину, довезут домой, а вскочившую лошадь доведут.
– Ладно… ничего… – говорит Шолохов, садится в седло: унизительно верховому ехать в машине, а лошадь вести в поводу.
Въезжает в станицу, глядь, а морда у лошади в крови. Э-э, стой! Разве можно в таком виде явиться в станицу? Поворачивает к Дону, слезает на берегу, заводит лошадь в воду и начинает тщательно отмывать лошадиную морду от крови. Потом отмыл пузо и ноги от грязи – заляпались, когда упала через камни. Вымыл с величайшим трудом, усилиями и болью; нога, как свинцовая, – взобрался на седло и въехал в станицу на вымытой, чистой лошади. Дома уже не мог сам слезть – сняли. Внесли в комнату. Сапог нечего было и думать снять, – нога почернела, раздулась, как бревно. Пришлось сапог разрезать. Характернейшая черта казачья: сам изломался, но лошадь должна быть в порядке.
Он часто приезжает в какой-нибудь колхоз, соберет и стариков, и молодежь. Они поют, пляшут, бесчисленно рассказывают о войне, о революции, о колхозной жизни, о строительстве. Он превосходно знает сельскохозяйственное производство, потому что не со стороны наблюдал его, а умеет и сам участвовать в нем.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
