вблизи, по нему можно было предположить, что его обладатель — крупный, крепкого сложения мужчина: столько было в нем силы.
— А я нет, — ответил дальний, молодой голос.
— Почему? Это не повредит.
— Посмотри на его мозг. Нет, не calcarina[46]. Правый temporalis[47]. Центр Вернике. Видишь? Он уже слышит.
— Амплитуда мала, я сомневаюсь, понимает ли.
— Уже обе лобные доли; в сущности, это норма.
— Я вижу.
— Вчера альфы еще почти не было.
— Потому что он был в гипотермии. Это нормально. Понимает или нет — азота все-таки пока слишком много. Я добавлю гелия.
Долгая тишина и мягкие шаги.
— Погоди — смотри...
Это был баритон.
— Он очнулся... ну что ж...
Остального он не расслышал, они шептались. К нему пришла ясность мысли. Кто разговаривал? Врачи. Несчастный случай? Где? Кто я? Мысли мелькали все быстрее, а те перешептывались, перебивая друг друга.
— Хорошо, лобные превосходно, но с таламусом что-то не так... переключи ниже... не могу разобрать... Дай Эскулапа. Или лучше Медиком... Так. Поправь изображение. Как спинной мозг?
— Близко к нулю. Это странно.
— Скорее странно, что не на нуле. Покажи дыхательный центр... хм...
— Стимулировать?
— Нет, зачем. Еще надышится сам. Так вернее. Только над хиазмой...
Что-то коротко звякнуло.
— Он не видит, — с удивлением сказал молодой голос.
— Девятка у него уже действует. А видит ли он что-нибудь, мы сейчас проверим.
В молчании и тишине он услышал металлическое пощелкивание. И увидел сероватый слабый свет.
— Ага! — торжествующе произнес баритон. — Это было только на синапсах. Зрачки реагируют уже неделю. Впрочем, — добавил он тише, — он не сможет...
Неразборчивый шепот.
— Агнозия?
— Что ты. Хорошо, если... посмотри на высшие составляющие...
— Память восстанавливается?
— Не знаю, не могу сказать ни да, ни нет. А картина крови?
— В норме.
— Сердце?
— Сорок пять.
— Систолическое давление?
— Сто десять. Может быть, отключить?
— Лучше не надо. Подожди. Небольшой импульс в спинной мозг...
Он почувствовал, как в нем что-то дрогнуло.
— Возвращается тонус мускулов, видишь?
— Я не могу одновременно смотреть на миограммы и на мозг. Шевелится?
— Руки... непроизвольно.
— А сейчас? Следи за лицом. Моргает?
— Открыл глаза. Видит?
— Еще нет. Насколько реагируют зрачки?
— На четыре люкса. Даю шесть. Видит?
— Нет. То есть ощущает свет. Это реакция таламуса. Пусть Медиком проверит электроды и даст ток. О! Прекрасно...
Во тьме он увидел над собой что-то бледно-розовое и блестящее. И тут же услышал голос, прерываемый дыханием:
— Ты вне опасности. Ты будешь здоров. Не пытайся говорить. Если понимаешь меня, дважды закрой глаза. Два раза.
Он послушался.
— Прекрасно. Я буду говорить с тобой. Если не поймешь, моргни один раз.
Он изо всех сил старался разглядеть это бледное и розоватое, но не мог.
— Пытается тебя увидеть, — послышался другой, дальний голос. Откуда он это знал?
— Ты увидишь и меня, и все, — медленно говорил баритон. — Нужно набраться терпения. Понимаешь?
Он подтвердил морганием.
Хотел отозваться, но внутри только что-то хрипнуло.
— Нет, нет, — укорил его тот же голос. — Разговаривать рановато. Не можешь говорить, ты интубирован. Воздух поступает тебе прямо в трахеи. Ты не дышишь сам — мы дышим за тебя. Понимаешь? Хорошо. Сейчас ты уснешь. Когда проснешься и отдохнешь, поговорим. Ты все узнаешь, а сейчас... Виктор, усыпи потихоньку... хороших снов...
Он перестал видеть, как будто свет погас в нем, а не над ним. Он не хотел засыпать. Хотел вскочить на ноги. Но мрак, который был в нем, расплылся и исчез. Ему снилось множество снов, удивительных, прекрасных и таких, что их нельзя было ни запомнить, ни пересказать. Он становился множеством вещей сразу. Уходил далеко и возвращался. Видел людей, узнавал их лица, но не мог вспомнить, кто они. Иногда у него оставалось только зрение, ничем не ограниченное, полное солнечного света. Ему казалось, что в этих снах и провалах между ними прошли века. Внезапно он очнулся. Вместе с явью обрел тело. Он лежал навзничь, укутанный мягкой пушистой тканью. Напряг мышцы спины. Почувствовал, как пробежали мурашки по бедрам. Над ним был бледно-зеленый плоский потолок, рядом блестели какие-то провода и стекло, но он не мог повернуть голову вбок. Ее удерживало мягкое, доходившее до висков, облегающее изголовье. Глазами он мог водить свободно. За прозрачной стеной возвышались какие-то аппараты, на самой границе поля зрения светились скачущие огоньки, и он заметил, что они как-то связаны с ним, потому что, когда он начинал дышать глубже, так что распирало грудную клетку, они мерцали в этом ритме. А там, куда он почти не мог взглянуть, что-то розовело — ровно, размеренно, — и это розовое тоже билось в одном ритме с ним, а вернее, с его сердцем. Он уже не сомневался, что находится в больнице. Значит, несчастный случай. Какой и где? Он хмурил брови, ждал, что объяснение всплывет в памяти, — напрасно. Он замер, закрыл глаза, сосредоточился, но ответ не приходил. То, что он мог бы свободно двигать ногами, руками, пальцами, если бы не спеленавшая его ткань, его уже не удовлетворяло. Он попробовал откашляться, потрогал языком внутреннюю поверхность зубов, наконец произнес:
— Я. Я!
Он узнал собственный голос. Но кому принадлежал голос, он не знал — и не понимал, как это может быть. Он попробовал освободиться от связывающей движения ткани и несколько раз напряг мускулы. Тут на него напала тяжелая внезапная сонливость, и он снова угас, как пламя затухающей лампы.
Он не считал дней. Условные сутки корабельной жизни были размечены простым способом — по земному ритму. Днем все палубы, коридоры, туннели-проходы между отсеками корпуса ярко освещались. В десять начинались сумерки, слабел золотистый свет, исходивший от потолка и стен, около часа стоял голубоватый полумрак, потом освещение гасло, и только лампочки, бегущие по середине потолка, светили одинокому путешественнику. Это время он любил больше всего. Он мог изучать «Эвридику» и днем — все помещения были доступны, и его уверяли, что он никому не помешает, напротив, может идти куда хочет, задавать любые вопросы, но он предпочитал для прогулок ночь.
Подготовив себя физически на утренней тренировке в гимнастическом зале, он шел в школу. Это было его собственное выражение. Садился перед Мемнором, чтобы в игре картин и слов, пробуждающих ассоциации, стимулировать возвращение памяти и в то же время изучить новые, совершенно чуждые вещи. Общаясь с машиной, бесконечно терпеливой и неспособной к проявлению каких-либо чувств — удивления, превосходства над ним, — он не испытывал смущения. Если ему что-то было непонятно, Мемнор прибегал к помощи изображений, к простым схемам, применял сокращенные программы обучения, обращаясь к запасам других машин
