СЕКРЕТ БОЦМАНА БУРУНА
Целый день Солнышкин разыскивал Буруна. Но боцман словно провалился. А поймать его вечером вообще было невозможно. Если кто-то его и встречал, он говорил: «Некогда, некогда» — и немедленно исчезал. Поведение боцмана становилось просто загадочным.
Так вот, ночью, когда пароход уже покачивался от храпов, Солнышкин отстоял вахту и возвращался в каюту. Вокруг гудело, стучало, трещало. «Вот даёт!» — подумал Солнышкин. Антарктида уже дышала в лицо.
Неожиданно раздался такой грохот, что Солнышкин присел на ступеньку трапа. И увидел занятную картину: по коридору, жонглируя кокосовыми орехами, бегал Бурун. Один орех вертелся у него на носу, другой — на указательном пальце. Но вот орехи покатились по палубе, и океан загудел с особенной силой… Боцман расстелил у стенки коврик и, став на четвереньки, сделал стойку на голове. Через минуту он отряхнул руки, потёр лысинку и, поглядывая на то место, где только что были его собственные ноги, ласковым голосом сказал:
— Молодец, Мишенька, хорошо послужил, получай угощение!
Направившись в каюту к Солнышкину и Перчикову, Бурун с оглядкой вытащил оттуда ещё один орех. Боцман репетировал номер: «Антарктический боцман Бурун с любимыми медведями».
— Вот это да! Вот так угощение! — сказал Солнышкин.
От неожиданности Бурун выронил орех и, подскочив, заработал ногами, как велосипедист.
— Значит, угощаешься?
У Буруна язык прилип к нёбу, но он всё-таки выдавил:
— Это не я… Это Мишенька.
— Хороший Мишенька, — сказал Солнышкин, оглядев Буруна с ног до головы. — Значит, воруешь, грабишь вождя островитян? — И, усмехнувшись, он свистнул: — Верный, Верный, Верный!
Из столовой раздался лай. Боцман вцепился Солнышкину в руку:
— Что ты! Я же для наших медведиков!
— Знаем мы этих медведиков, — сказал Солнышкин и прошёл мимо.
Только теперь Бурун почувствовал, что ради медведей совершил преступление. И перед кем?
Перед друзьями! Чего бы он не сделал, чтобы орехи лежали снова на месте!
— Солнышкин, прости! Прости, Солнышкин! — бросился боцман вдогонку. — Может, тебе что-нибудь нужно сделать, а?
— Сделать? — Солнышкин остановился и посмотрел на боцмана. — А можешь ты сделать, — спросил он, — из одного человека настоящего матроса?
— Конечно! — крикнул Бурун. — Послушай, — спохватился он, — а боцманом он стать не хочет? — Старый боцман собирался уходить в цирк и подыскивал себе замену.
— Конечно, хочет, — сказал Солнышкин.
— А где же он? — тихо спросил Бурун. И Солнышкин кивнул на каюту старого Робинзона.
Боцман присвистнул от радости и сделал стойку на руках. Из Робинзона он был готов сделать самого адмирала!
— Тогда пошли к нему! — сказал Солнышкин.
— Пошли! — согласился Бурун, и оба, как по команде, повернулись налево.
Но дверь каюты открылась, и на пороге появился старый инспектор.
— Спасибо, друзья! — с улыбкой кивнул Робинзон и приподнял фуражку. Он слышал весь разговор. — Спасибо. — Старику была приятна дружеская забота. — Правда, становиться боцманом, — улыбнувшись, сказал он, — я думаю, мне не имеет смысла. Но матросскому делу у Буруна я подучусь охотно!
И Робинзон ещё раз приподнял фуражку. Во-первых, его знания могли очень пригодиться юным морякам из будущего Дворца пионеров. А во-вторых, мистер Понч ещё не отменял предложения.
НОВЫЙ ПОРТРЕТ СТАРОГО РОБИНЗОНА
Пока Робинзон, Солнышкин и Бурун занимались в подшкиперской вязкой морских узлов, над палубой «Даёшь!» посвистывал ветер и носились хлопья крупного полярного снега.
И когда все трое вышли на палубу, пароход походил на лёгкий новогодний сугроб. На поручни намерзал лёд. На винтах, издавая звон, висели сосульки. Но самая большая торчала под иллюминатором Морякова, так как капитан никогда его не закрывал.
— Убьёт! — ахнул Бурун. — Кого-нибудь убьёт! Нужно немедленно срубить. — И, побежав в подшкиперскую, он вернулся с киркой и подвеской в руках.
— Полезу я, — сказал Солнышкин.
— Почему это ты? — хватая ртом снежинки, удивился Бурун, который очень хотел показать Робинзону настоящую морскую работу.
— Потому что я моложе! — сказал Солнышкин.
— Так, по-твоему, я стар? — повернулся к нему возмущённый Бурун.
Снежинки испуганно отлетели от него в сторону.
Кажется, готов был разгореться лёгкий скандал, но тут вмешался Мирон Иваныч:
— Позвольте-ка мне взяться за это дело! — Старому Робинзону хотелось доказать, что он ещё тоже годится на серьёзное дело.
— Вам? — спросил, мигая, Бурун.
— Да! — Робинзон привычным движением взялся за кирку.
А Солнышкин бросился наверх привязывать подвеску.
«Даёшь!» взбегал с волны на волну. Капитан Моряков быстро ходил по рубке. Антарктическая прохлада бодрила его. Среди летящего снега ему то и дело виделись мужественные лица членов его экипажа, и капитану хотелось скорей взяться за краски. Именно таким — среди брызг и штормового ветра — Моряков мечтал написать портрет старого Робинзона.
Он спустился в каюту, взял палитру, кисть и, напевая «Что это, братцы, за пароход?», направился к стоящему у иллюминатора холсту. Внезапно капитан пошатнулся. В иллюминаторе стоял великолепный портрет Робинзона! Моряков тряхнул головой, но видение не пропадало. Прекрасный портрет, выполненный рукой настоящего художника! Старик сидел среди красивых ледяных наплывов и работал киркой. В робе, с развевающимися от ветра волосами и брызгами на лице.
— Неужели я его уже написал? — изумился капитан. — Интересно! — нахмурился он. — Вот только нос старику я, кажется, немного испортил!
Моряков поднял кисть, взглянул исподлобья на портрет и посадил на переносицу старику алый мазок.
Портрет вдруг мигнул и улыбнулся.
Да, свежий воздух и вдохновение творили сегодня с Моряковым что-то невероятное! Он нагнулся к портрету поближе, и в это время старик вытер только что посаженное пятно. Портрет спорил с художником! И тут в иллюминатор просунулась настоящая живая рука.
Моряков мягко упал в кресло. Минуту он посидел молча, а потом воскликнул: «Боже мой!» — и засмеялся. Но в следующую минуту он энергично поднялся:
— Мирон Иваныч, не двигайтесь! Не двигайтесь! Это будет моё лучшее произведение!
Внизу, приплясывая на снежном ветру, Солнышкин и Бурун вздыхали:
— Интересно, что он так долго там делает?
Робинзон скалывал лёд, а Моряков писал самое лучшее в своей жизни полотно.
Сейчас оно висит в Океанском морском музее напротив входа.
И когда бывалые моряки заходят туда, они вдруг останавливаются и говорят:
— Здравствуйте, Мирон Иваныч! — И почти все удивляются, потому что не слышат ответа: до того, как уйти в плавание, старый Робинзон всегда был очень вежливым.
НА ГОРИЗОНТЕ АЙСБЕРГИ
Пионерчиков был в восторге от Перчикова. Отказаться от целого острова, проявить себя таким дипломатом, получить титул вождя племени и ни капельки не задрать нос! Это было по-пионерски. Это было по-товарищески. Пионерчиков просто влюбился в Перчикова и готов был делиться с ним любой радостью и печалью.
Однажды вечером, когда Солнышкин и Перчиков под вой ветра перебирали кораллы, раскрасневшийся юный штурман вбежал к ним в каюту в сверкающей от снега шубе и крикнул:
— Перчиков, я, кажется, напишу стихи!
— Это здорово, — сказал Перчиков. — Но о чем?
— Не о чём, а о ком, — возразил Солнышкин, и лежавший рядом Верный завилял хвостом.
— О ком? — вдруг покраснев, спросил Пионерчиков.
— Знаем, — усмехнулся Солнышкин. И пёс весело взвизгнул: он-то знал, кто угощал его каждый день вкусными косточками. Да и вся команда видела, как старательно помогает Пионерчиков буфетчице Марине наводить порядок и убирать посуду, но все только по-доброму улыбались: вот это по-пионерски!
И лишь артельщик из-за угла как-то противно произносил своё любимое «хе-хе».
— Ну и хорошо, что знаете, — вспыхнул Пионерчиков, — а я всё равно напишу стихи.
— Правильно, — сказал Перчиков.
— Я просто не знаю, что со мной случилось. — Глаза у Пионерчикова загорелись. — Но я бы для неё обошёл все океаны, я бы для неё показал такие фигуры на коньках!
— Среди айсбергов, — заметил Солнышкин.
— И среди айсбергов! Жаль, только, нет коньков!
— И айсберга тоже! — ухмыльнулся Солнышкин.
Но сказал он это явно преждевременно.
Сверху раздался свисток вперёдсмотрящего, и сумрак озарился таким светом, будто в небе повис светляк в тысячу ватт. В каюте повеяло внезапным холодом.
Прямо перед «Даёшь!» возник откуда-то громадный айсберг.
— Осторожно! — кричал Моряков.
Все выбежали на палубу. Солнышкин схватил копьё Перчикова и вонзил в льдину. Моряков уже упирался в неё руками и толкал вперёд. И только Пионерчиков, увидев у борта Марину, остановился, готовясь заслонить её от опасности, но наткнулся на сердитый взгляд и так налёг на льдину, будто в нём сидели сразу три Пионерчикова.
