– один народ, и позор один на всех.
Я думал, что нас не слышат, но, видимо, эмоциональная речь командира привлекла его бойцов – идущий рядом бородатый здоровяк Ильяс положил мне руку на плечо и произнес:
– Поведай, Командор, что сказала бы Майкидора Рир, когда мы бы рассказали, что бросили тебя в бою или оставили одного среди врагов?
– Как пить дать повесила бы на осине! – сказал один из раненых со своих носилок.
– Да не! Не на осине, а на березе! – произнес другой боец.
И мы заржали все разом – хохотали от души, представляя, как Майка будет искать подходящее дерево. Сова за пазухой обиженно ууфнула: что, мол, мешаете спать. Но мы не успокоились и еще долго шутили на тему: «На каком дереве ты предпочитаешь, чтобы тебя повесили?».
К вечеру вышли к поселку рыбаков и тут нас опять ждала неожиданность. Он оказался полностью безжизненный, мы даже не сразу поверили в это и, опасаясь засады, более двух часов наблюдали за ним из окрестных зарослей – честно пялились в попытках обнаружить хоть какое-то движение. Но в сумерках вглядываться в силуэты теремов было не совсем удачной идеей, даже несмотря на наши бонусы к ночному зрению. Ничего, совсем ничего. Не было звуков ужина, не гремела посуда, не тянулся дымок из очагов, не мелькали огни свечей в окнах. Не было звуков домашних животных – ржания лошадей, блеяния овец, молчали собаки, не орали кошки. И только чайки кричали на пристани и шелестели цикады – именно этим наблюдаемая нами картина и отличалась от поля боя с невидимками. Не было полной тишины и чувства опасности.
– Что думаешь? – спросил я Ахмата, когда у меня иссякло терпение.
– Это совсем не то чувство, которое было перед последним боем, – задумчиво проговорил он, – там в воздухе как будто была разлита магия, а здесь просто брошенный людьми поселок.
– Ну тогда повторим! – я встал в полный рост и вышел из зарослей осоки, где сидел передовой отряд. Осторожно ступая по высокой траве, направился к ближайшему дому. Всматриваясь в силуэты домов, я все также не обнаружил ничего, даже отдаленно похожего на человеческую активность. Наконец я добрался до двери ближайшей постройки и чуть приоткрыл тяжелую, наверное, из лиственницы, дверь, под воздействием речной влаги ставшую за многие годы как камень. Петли противно заскрипели, раздирая тишину ночи…
– Сука!
Я отпрянул от двери, оттуда метнулось ко мне что-то черное и стремительное.
«Вжух!» – просвистели арбалетные болты мимо меня в черный дверной проем. Не знаю, во что они попали, но загремело на всю деревню. Внутри сарая обрушилось что-то железное, то ли ведра, то ли тазы, разбилась какая-то посуда, попадали полки. Рирцы рванули ко мне, тоже гремя железом. Чёрт, а это громко! Когда долго находишься в тишине, то любой звук кажется оглушительным, ну и вдобавок безмолвие делает его слышимым на всю округу. По шуму из зарослей осоки я понял, что к нам бежит и второй наш отряд, который охранял лагерь, постанывая, ковыляют даже раненые, опираясь на пехотные арбалеты.
– Грёбушки-воробушки! Нас слышно от Кенига до Владика! – я чертыхнулся, а потом бросил готовившимся штурмовать гвардейцам:
– Отбой! Это летучая мышь.
В сарае что-то опять с грохотом обвалилось… От неожиданности бойцы чуть присели, в ожидании внезапной атаки выставили вперед арбалеты.
– Большая такая мышь! – от нервного напряжения я заржал. – Жирная!
Эффект внезапности был полностью разрушен – над поселком кружили и орали чайки и вороны, чернильным облаком взметнулись летучие мыши, врассыпную кинулись какие-то мелкие грызуны. Яр, до этого сопровождавший меня беззвучной тенью, сел на зад и протяжно, задумчиво взвыл.
«Ну, все! Уронили девки наковальню!», – я мысленно повторил высказывание Мота. Если кто-то в радиусе нескольких километров еще и не знал о нашем местонахождении, то теперь точно понял, с кем имеет дело.
Бойцы Ахмата рванули вперед, полагая, что если тут и есть враги, то после воя Яра, скорее всего, они беспомощны. За несколько минут они обследовали ближайшие улочки поселка и пристань, но людей не нашли.
В потемках разбираться в этих загадках нам было несподручно, и мы заняли несколько брошенных теремов у самой пристани. В случае атаки вариант отхода у нас был – по реке, так как на берегу и у пирсов находилось несколько десятков лодок и даже пара больших парусно-вёсельных баркасов. Ахмат умело выставил дозоры, и отряд уснул после этого долгого и тяжелого дня.
Достав из-за пазухи своего беспомощного питомца, я осмотрел повреждения – крылья перестали кровоточить и вроде бы даже начали восстанавливаться, сова их пока неестественно прижимала к телу, но слезы из глаз больше не текли. Вообще немного странно смотреть на птицу, спящую с открытыми глазами, но на самом деле, конечно, они были прикрыты прозрачным третьим веком, которое разглядеть мне удалось не сразу. Яр долго нюхал сову, и, видимо, удовлетворившись её состоянием здоровья, унесся гонять окрестную живность. Я засунул Соню в корзину с сеном и оставил на столе в горнице, ведь вроде пернатые должны жить в гнездах, сам улегся рядом спать на топчан…
И погрузился в странный сон, который мне напомнил что-то произошедшее невообразимо далеко – очень много лет назад, как будто в другой жизни.
…Я брел сквозь пургу по бескрайней снежной пустыне. Ночь была темная, глухая, как сказал бы кто-то, обладающий литературными способностями. Но это не про меня, я вглядывался в темное небо и не видел ни звезд, ни лун – совсем ничего. Облака! Скорее всего, небо скрывали густые облака, раскинувшиеся надо мной бесконечным плотным одеялом. В моих руках была керосиновая лампа, которая и являлась единственным источником света в этой холодной темноте. Да и она освещала только несколько метров вокруг, плотная стена кружащего снега не давала мне возможности заглянуть вперед хотя бы на десять шагов.
Мне стало не по себе от ощущения беспомощности, я совсем не понимал, как работает керосиновая лампа, что делать, если она погаснет, и как защитить её от порывов ветра и ледяной пурги. Накрыть стеклянную колбу сверху ладонью было нельзя: для горения лампе нужен кислород, который она забирает из воздуха, но я опасался, что снег,
