— Глориана там, — сказал он.
— Войдем же, — отвечал князь, которому это приключение придало смелости.
Они приблизились по направлению к светящейся точке. Но Браскасу задел коленом стул, который с шумом упал на пол; вслед за этим, из одной, быстро отворившейся и тотчас же захлопнувшейся двери, которая все же дала возможность разглядеть освещение внутри комнаты, фарфор и чьи-то волосы на вышитых золотом подушках — вышла женщина, в светлом шелковом пеньюаре, с коротко подстриженными мелками локонами черных волос.
— Мадемуазель Солнова! — вскричал камергер.
Она расхохоталась.
— Ах! — вырвалось у нее, — князь Фледро?! Что вы здесь делаете?! Откуда вы? Понимаете ли, что это крайне неприличная выходка с вашей стороны? И что я ни за что не простила бы вам ее, если б это не было так необычайно. Я всегда поражаюсь неожиданностью и не умею ссориться, когда я удивлена. Как вы нас отыскали? О! Вы гораздо сообразительнее, чем я о вас думала. Поздравляю! Я считала вас просто заурядным дипломатом, как и все; Нет, вы оказались предприимчивы, смелы, рискованны и изобретательны. Вы не похожи на моего мужа, воспитанника Талейрана, который хотел бы отыскать меня сегодня ночью! Но зачем вы меня искали? А! да, ради исчезнувшей Глорианы. Значит, меня узнали в глубине кареты, несмотря на мой фрак и шляпу? А вы угадали все остальное? Это, просто, прелесть. А этот господин с вами, верно, господин Браскасу? Глориана обо всем рассказала мне. Вы боялись, что она более не вернется? Э, Боже мой! уверяю вас — ее не съели. В добрый час. Пойду сказать ей, что ее ждет господин Браскасу. Однако, как же вы меня напугали, явившись сюда. Мы уже вообразили себе, что это… О! конечно, нет, ведь, он теперь в лагере Жонкеры, вместе с генералом Тажеро.
Мужчины, между тем, смущенно переглядывались друг с другом, в то время, как она, окидывая их взглядом сверкавших глаз, закидала вопросами и поражала своим неподдельным смехом.
Она повернулась, полу открыла дверь, так, чуть-чуть — ровно настолько, чтобы просунуть туда два пальца — и, приблизив губы к скважине, позвала веселым тоном:
— Глориана!
Нечто белое с золотистым оттенком скользнуло мимо узкого отверстия.
— Нет… другую! — сказала мадемуазель Солнова, заливаясь снова веселым смехом.
Отверстие двери расширилось, и появилась Глориана, вслед за быстро захлопнувшейся дверью, вся раскрасневшаяся, полная, белая, растрепавшаяся, задыхающаяся, со своим характерным смехом и спутанными рыжими волосами, натягивая на свои плечи и голые руки меховую шубку, накинутую в поспешности крайне неловко, и всей своей фигурой напоминая укрощенное животное.
Браскасу кинулся к ней, как Гарпагон к своей шкатулке, и увлек ее за собой на лестницу, между тем, как мадемуазель Солнова, перегнувшись через перила и держа в руках подсвечник, говорила ей:
— Возьмите мою карету, Глориана.
Потом, княгиня обернулась к стоявшему в смущенной позе камергеру:
— Пойдемте, идите за мной! — сказала она.
— Но, сударыня…
— Что еще?
— Вы не объясните мне…
— Разве есть что объяснять? Разве не ясно все, само по себе?
— Напротив, все так загадочно!
— Ба! вы находите? А впрочем, что вам за дело? Чего вы требуете? На что жалуетесь? Вы искали Глориану: вы нашли ее; хотели получить портрет королевы: я даю вам его живым. Ах! я рассчитывала получить какую-нибудь благодарность от вас, князь Фледро-Шемиль! Разве не мне обязаны вы тем, что я нашла такой двойник, который доставит вам блестящую будущность? Платье, вы, конечно, знаете, это я ей послала, чтобы сразу дать вам понять в чем дело. Вы боитесь скандала! Но я, чтобы вполне оказать вам любезность, была даже очень неосторожна. Но вы неблагодарны! Пусть так. Не благодарите меня и уезжайте.
— Ради Бога!
— Что еще? Говорите.
— Где мы теперь?
— О! Боже мой! Разве может знать кто либо, где он? Или у себя, или вне дома смотря по обстоятельствам. Есть дома, нам принадлежащие, где мы живем и где бываем почти всегда; есть другие, которые не могут быть названы нашими домами, но куда мы отправляемся иногда и там проводим время. Но кому же придет в голову спрашивать себя, в тех или других домах мы находимся? И потом, если б даже узнали, где, именно, то нужно ли говорить об этом! Теперь я ответила на ваш, вопрос, убирайтесь.
— Одно слово! Единственное! Зачем вы привезли сюда…
— Франсуэлу? А вы слишком любопытны! Разве я обязана отдавать вам отчет обо всем! Поразмыслите сами, придумайте, угадайте, если можете. Почем знать, быть может, во всем этом замешана политика? Не забудьте, что я, ведь, посланница, князь Фледро! Быть может, я нашла нужным войти в союз с той, которая скоро будет любовницей короля; в случай войны с Пруссией — все, ведь, возможно — очень желательно было бы добиться нейтралитета Тюрингии. Кроме, того, мало ли какие фантазии могут прийти в голову женщины — или, скорее, двух женщин. О! я уже говорила вам, что мы стали теперь очень серьезны, очень солидны и скрытны. Я религиозна, как каждая итальянка, она — как испанка. Но что же из этого! бывают такие часы, когда хочется посмеяться. Послезавтра я должна идти на исповедь, а между тем, без этого у меня не было бы грехов, в которых нужно каяться. Ведь, это возбудило бы во мне гордость; вот, я из чувства смирения и впала в грех — если только это грех! да вообще, вы заставляете меня говорить тысячи глупостей, в которых нет ни слова правды. Спрашиваю вас, неужели же из-за одного только моего благоговения к королеве я захотела видеть ее портрет так близко возле себя, и неужели мой визит к этой толстухе, которая способна играть только медвежью пастушку, доказывает хоть сколько-нибудь, что у нас явился просто каприз послушать пение Глорианы в Травиате и присутствовать на всех безумствах настоящего ужина и видеть ее губы, смоченные настоящим вином!
Она выталкивала его в коридор, говоря ему все это на ухо; вдруг она разразилась взрывом хохота:
— Все равно! — вскричала она, — Глориана ужасная женщина, и королю трудно будет устоять на высоте своей добродетели.
Затем, она убежала, отворила и снова заперла за собой дверь, унеся свечу.
Князь, оставшись неожиданно в потемках, уцепился за перила. Он прислушался. Слышался смех, смешанный, по-видимому, с шепотом произносимым ласковыми упреками. И ничего более. Он спустился ощупью по лестнице и присоединился к Глоpиaнe и Браскасу, которые ожидали его в карете.
В это же утро, на поезде, отходившем в девять часов сорок минут, камергер короля Фридриха II уехал с примадонной и ее парикмахером в город Нонненбург, который называется так, потому что Леопольд-Лев, заложил первый камень в фундамент монастырского здания, и который считается столицей Тюрингского королевства.
