только одной мыслью: когда появится Сабина. Не день и не два они вместе раздумывали над тем, стоит ли ей принять приглашение на этот коктейль. Мария–Клод устроила его для всех живописцев и скульпторов, которые когда–либо выставлялись в ее частной галерее. С тех пор как Сабина познакомилась с Францем, она избегала его жены. Однако, опасаясь выдать себя, они в конце концов все же решили, что будет естественнее и менее подозрительно, если она придет.
Поглядывая украдкой в сторону передней, Франц непрерывно при этом слышал звучавший в другом конце салона голос своей восемнадцатилетней дочери Марии–Анн. Покинув группу, где царила жена, он подошел к кружку, в котором первенствовала дочь. Один сидел в кресле, другие стояли, Мария–Анн сидела на полу. Франц был уверен, что Мария–Клод в противоположном конце салона также не преминет вскоре усесться на ковер. Садиться перед гостями на пол в то время было жестом, выражавшим естественность, непринужденность, прогрессивность, общительность и парижский бонтон. Страсть, с какой Мария–Анн садилась повсюду на пол, была такой истовой, что Франц нередко опасался, как бы она не плюхнулась на пол в магазине, куда ходила за сигаретами.
— Над чем вы сейчас работаете, Алан? — спросила Мария–Анн мужчину, у ног которого сидела.
Алан был столь наивен и искренен, что собрался было ответить дочери хозяйки галереи от чистого сердца. Он начал объяснять ей свою новую манеру письма, которая представляла собою сочетание фотографии и живописи. Не успел он произнести и трех фраз, как Мария–Анн принялась свистеть. Художник говорил медленно, сосредоточенно и свиста не слышал.
Франц шепнул: — Можешь мне сказать, почему ты свистишь?
— Потому что не люблю, когда говорят о политике, — ответила она громко.
В самом деле, двое мужчин из этой группки стояли и говорили о предстоящих во Франции выборах. Мария–Анн, чувствуя себя обязанной руководить увеселительной стороной вечера, спросила их, собираются ли они на следующей неделе в театр слушать оперу Россини, которую дает итальянская оперная труппа. Меж тем живописец Алан подыскивал все более точные определения для своей новой манеры письма, и Францу совестно было за дочь. Чтобы заставить ее замолчать, он во всеуслышание объявил, что в опере ему бесконечно скучно.
— Ты ужасен, — сказала Мария–Анн, пытаясь с полу хлопнуть отца по животу. — Главный герой потрясающе хорош! Боже, до чего он хорош! Я видела его два раза и влюбилась по уши!
Франц отметил про себя, что его дочь страшно похожа на мать. Почему на него она не похожа? Но что поделаешь, не похожа, и баста. От Марии–Клод он слышал уже бессчетное число раз, что она влюблена в того или иного художника, певца, писателя, политика, а однажды даже в одного велогонщика. Разумеется, все это было лишь пустой болтовней ужинов и коктейлей, однако нередко при этом он вспоминал, что двадцать лет назад она то же самое говорила о нем и угрожала самоубийством.
Наконец, в салон вошла Сабина. Мария–Клод, увидев ее, направилась к ней. Дочь продолжала вести разговор о Россини, но Франц прислушивался теперь лишь к тому, о чем говорили две женщины. После двух–трех приветственных фраз Мария–Клод взяла в руку керамическую подвеску, которая была у Сабины на шее, и излишне громко сказала:
— Что это у тебя? Безобразная подвеска!
Эта фраза привлекла внимание Франца. Она не была сказана воинственно, напротив, громкий смех призван был подчеркнуть, что непринятие подвески вовсе ничего не меняет в доброжелательстве, с которым Мария–Клод относится к художнице; и все же эта фраза выпадала из общего стиля, в каком Мария–Клод обычно вела разговор.
— Я сделала ее сама, — сказала Сабина.
— Право, она безобразна, — повторила Мария–Клод чрезвычайно громким голосом. — Тебе не стоит ее носить!
Франц понимал, что его жену нимало не занимает, действительно ли подвеска безобразна. Безобразным было прежде всего то, что она хотела видеть безобразным, а красивым — то, что она хотела видеть красивым. Украшения ее друзей априори были прекрасны. И даже найди она их некрасивыми, она скрыла бы это, ибо лесть давно сделалась ее второй натурой.
Почему же она решила, что подвеску, которую Сабина сама себе сделала, она вправе посчитать безобразной?
Францу стало вдруг совершенно ясно: Мария–Клод объявила Сабинину подвеску только потому безобразной, что могла себе это позволить.
Еще точнее: Мария–Клод объявила Сабинину подвеску безобразной, чтобы дать понять: она может себе позволить сказать Сабине, что ее подвеска безобразна.
Сабинина выставка год назад не имела большого успеха, и Мария–Клод не очень–то добивалась расположения Сабины. Напротив, у Сабины было основание добиваться благосклонности Марии–Клод. Однако на ее поведении это никак не отражалось.
Да, Францу ясно как день: Мария–Клод воспользовалась случаем дать понять Сабине и другим, каково между ними двумя истинное соотношение сил.
7
КРАТКИЙ СЛОВАРЬ НЕПОНЯТЫХ СЛОВ
Окончание
Старинный собор в Амстердаме
С одной стороны улицы — дома, и за их большими окнами нижнего этажа, похожими на витрины магазинов, маленькие комнатки проституток, что сидят в одном белье у самых стекол в креслицах, выстланных подушками. Они напоминают больших скучающих кошек.
Другую сторону улицы занимает огромный готический собор четырнадцатого века.
Между миром проституток и миром Божьим, как река меж двумя империями, разливается резкий запах мочи.
От старого готического стиля внутри собора остались лишь высокие голые белые стены, колонны, свод и окна. На стенах — ни одной картины, нигде ни одной статуи. Собор пуст, как спортивный зал. Лишь посреди него большим четырехугольником расставлены ряды стульев, окружающих миниатюрный помост со столом для проповедника. Позади стульев — деревянные кабины, ложи для богатых семейств горожан.
Эти стулья и ложи стоят здесь без учета формы стен и расположения колонн, словно возжелали выразить готической архитектуре свое равнодушие и презрение. Уже столетия назад кальвинистская вера превратила собор в обыкновенный ангар, единственным назначением которого стало оберегать молитву верующих от дождя и снега.
Франц был очарован: этим огромным залом прошел Великий Поход истории.
Сабина вспомнила, как после коммунистического переворота у нее на родине
