Ахд неторопливо тек по тропе. И внезапно юноша получил свой знак.
— О, благодарю! — воскликнул он.
Девушка, что шла ближе к обочине, повернула голову и на мгновение взглянула ему прямо в глаза. То был Взгляд Согласия. За взглядом не последовало ничего, ни слова, ни жеста — да и сам взгляд погас так же быстро, как и блеснул, но не понять его было нельзя. Юноша отошел от столба и двинулся вслед за девушкой. Она уже не обращала на него внимания; одного Взгляда должно было быть достаточно.
Так он стал частью Ахда.
Вместе со странниками шли их животные: йелки, пойманные на пастбищах Великого Лета, аранги, овцы, фхлебихты — а еще собаки и козы-асокины; все такие же молчаливые и погруженные в ритм кочевой жизни, как их хозяева.
Молодой человек предпочитал называть себя «Роба» и к своему титулу принца относился с презрением. Шагая по пыльной тропе, он с кривой улыбкой вспоминал, как скучающие придворные дамы, рисуясь, частенько поговаривали о том, как бы им хотелось однажды стать такими же свободными, как бродяги-мади.
На закате Беталикса племя устраивалось на ночевку и с первыми лучами солнца вновь отправлялось в путь. В течение дня делалось несколько привалов — коротких и совершенно не зависящих от того, сколько солнц сияло на небе, одно или два. Роба быстро понял, что такие мелочи просто проходят мимо сознания мади; все их внимание было полностью поглощено тропой.
Иногда на пути племени попадалась река или скалистая гряда. Мади преодолевали препятствие с такой же невозмутимостью. На переправах часто тонули дети, взрослые гибли, срываясь со скал или в когтях хищников — но, что бы ни произошло, Ахд не прерывался, и так же безостановочно текли напевы дорожных бесед.
Чаще всего в этих песнях повторялись слова «шерсть» и «вода». Их твердили, как твердят молитву в правоверной стране. Если бы у мади был Бог, он наверняка состоял бы из воды и шерсти.
На стоянках и коротких привалах мужчины поили животных, давали им корм, а женщины и девушки снимали с йелков примитивные ткацкие станки и принимались ткать из крашеной шерсти коврики и полотно для одежды.
Вода была основой жизни мади, а шерсть — их товаром.
Вода есть Ахд, шерсть есть Ахд, пели мади, и в этом была своя правда.
Мужчины чесали шерсть и красили, а женщины ее сучили. Все, что выходило из-под рук мади, было сделано из шерсти. Шерсть фхлебихтов и сатар была самой тонкой и нежной; из нее делались королевские мантии.
Готовые изделия паковались во вьюки и укладывались на йелков, а потом шли на продажу в городах, попадающихся вдоль тропы — Дистаке, Йисче, Олдорандо, Акаке…
Вечером, накормив животных, мади ужинали сами и ложились спать прямо на землю, вплотную друг к другу.
Тропа мади была так же неизменна, как и распорядок их дня. Путь в одну сторону занимал, как правило, один малый год, поэтому вопрос измерения времени у мади решался просто: время приравнивалось к расстоянию, пройденному и оставшемуся. Поняв это, Роба сделал свой первый шаг в познании хр’мади’х.
О том, что мади в пути уже много сотен лет, можно было судить по состоянию обочин тропы. Женщины срывали на ходу ветви и листья афрама, хны, красной черемицы и мантла — из них делалась краска. Одновременно с тем они роняли семена тех растений, которые употребляли в пищу, например бартлея. Таким образом мади на своем пути губили растительность, но вместе с тем давали возможность земле обновиться. Даже в полупустыне мади шли среди извилистой полосы кустарника, трав и даже редких деревьев, причиной появления которых были сами вечные странники. В горах вдоль тропы росли цветы, которые в обычных условиях встречались лишь на равнине.
Через несколько теннеров бесцельного и безостановочного движения Роба позабыл свою принадлежность к роду людскому, и ненависть к отцу покинула его сердце. Ахд стал его жизнью, и порой ему казалось, что он понимает песни своих безразличных ко всему спутников.
И все же, хотя он едва ли не с детства предпочитал странствия жизни при королевском дворе, вхождение в племя далось ему непросто: главной сложностью было приспособиться к пище кочевников. У мади сохранилась боязнь огня, и потому приготовление пищи у них было самое примитивное; они пекли пресный хлеб, ла’храп, размазывая тесто по раскаленным камням. Ла’храп мади готовили впрок и ели все равно каким — свежим, черствым или заплесневелым. С хлебом в пищу шло молоко и кровь домашних животных. Иногда, во время праздничных пиршеств, мади позволяли себе полакомиться измельченным мясом.
Перед сном Роба не раз делал попытки привести в порядок знания о мади, которые получил за путешествие, и даже пробовал кое-что записать; из этого ничего не вышло, ибо после вечерней трапезы, когда все племя укладывалось в огромную кучу спать, не было силы, которая удержала бы его глаза открытыми. Он перестал видеть сны и был уверен, что мади вообще неведома такая вещь, как сновидение. Иногда он пытался представить себе, какой переворот произошел бы в их сознании, если бы им вдруг начали сниться сны. Возможно, тогда они смогли бы сделать первый шаг навстречу цивилизованному миру.
Порой, после того как его подруга после краткого экстатического соития, насытившись, откатывалась от него, он задумывался о том, счастлива ли она. Но спросить у нее об этом он не мог, а если бы и сумел, то вряд ли получил бы ответ. Был ли счастлив он сам? Он не ждал счастья, ибо, взращенный королевой королев, он рано понял, что жизнь — это цепь непрерывных страданий, и за минуту легкомысленного счастья приходится платить годами мучительных испытаний. Возможно, мади в этом смысле оказались удачливее — не став людьми, они обманули судьбу и избегли терзаний.
* * *
Над Такиссой еще клубился туман, но над ним уже сияло солнце. От тумана дышалось тяжело, и королева МирдемИнггала решила отдохнуть в гамаке. Все утро она принимала прошения и теперь, усталая, задремала в тени небольшого мраморного павильона. Ей снился король, который несколько дней назад, едва оправившись от ран, не предупредив ее, куда-то уехал по делу крайней важности — говорили, что он отправился вверх по реке, к Олдорандо. Взять с собой супругу ему даже в голову не пришло. Вместо нее королевским спутником, как обычно, стал Юлий.
За стеной павильона старшая фрейлина, госпожа Мэй ТолрамКетинет, играла с принцессой Татро. Она показывала девочке новую заморскую игрушку — железную птицу, ярко раскрашенную и умеющую махать крыльями. По всей террасе были в беспорядке разбросаны другие игрушки и книжки с картинками.
Под щебетание принцессы душа королевы устремилась вслед за другой птицей — воображением. В полудреме ей представилось, что железная птица, вырвавшись из рук фрейлины, взлетает к верхушке дерева гвинг-гвинг и садится на ветку среди спелых, сочных плодов: в ее сновидении безжалостный Фреир преобразился в безвредный гвинг-гвинг. А потом магия сна и ее саму превратила в гвинг-гвинг с тончайшей кожицей — при этом она могла видеть свое превращение со стороны.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
