Читаем без скачивания По образу Его - Пол Брэнд

Никто никогда не стал бы проникать в эту идеально укрепленную крепость, если бы не крайняя необходимость. Череп моего трупа представлял собой неприступный гранитный свод, герметично защищавший мозг своего хозяина от самых малейших отрицательных воздействий — перепада температур, изменения влажности и любых других влияний внешнего мира. Тем более парадоксальным представляется тот факт, что этот же самый мозг содержит в себе всю информацию о внешнем мире. И происходит это благодаря тянущимся к нему тонюсеньким беленьким нервам, изучением которых я и занимался в тот период.

Я начал исследовать те участки, которые знал лучше всего — глаз, ухо, нос и язык. Их форма была мне очень хорошо знакома. Я разрезал и раздвинул сначала кожу, затем жировой слой, затем слой мышц и добрался до внутренней структуры, в которой и располагались ведущие в мозг нервы. После этого я углубился еще дальше. Я напоминал себе отважного путешественника, отправившегося на поиски истока Нила. Шаг за шагом я продвигался вдоль тончайших белых проводочков по все более и более уплотнявшейся массе, все ближе и ближе подступая к самому святилищу — мозгу. Нервы оказывали сопротивление моему продвижению: например, пятый нерв, так удобно берущий свое начало в подбородке, вдруг делал резкий изгиб в челюстной кости и вскоре совершенно исчезал из виду в недрах нижнего основания черепа.

В отличие от нейрохирурга, я не мог просто взять и начертить маркером места, где буду делать разрезы, а потом спокойно начать действовать по этой схеме. Мне приходилось долбить долотом лицевой скелет, проходя слой за слоем и терпеливо отсекая костные щепочки. В то же время я должен был соблюдать особую осторожность, чтобы острый край инструмента не проник слишком глубоко и не перерезал нерв. К счастью, я целый год проработал каменщиком на стройке. Поэтому после небольшой тренировки мне показалась вполне привычной и даже в чем–то творческой работа молотком и долотом по кости толщиной с пергаментную бумагу. Я изо всех сил старался добраться до нервов и в то же время не повредить их, не оставить после себя явных следов насильственного вторжения.

Наша глазная впадина образована семью соединенными между собой косточками. Они составляют гнездо, в котором надежно располагается глаз. Я должен был пройти сквозь каждую из них, чтобы добраться до самой глубины поблескивающего глазного яблока. Проделав весь этот путь, я осторожно последовал дальше — по туннельчику глазного нерва до самого мозга. Помню, меня тогда сильно поразило огромное разнообразие тканей. Мало–помалу я продвигался вперед. То брал в руку скальпель и делал небольшой разрез в шелковистой мышечной и жировой ткани, затаив дыхание и направив тупой конец скальпеля в сторону нерва: даже легкая дрожь в руках могла привести к разрыву нерва. То, отложив скальпель в сторону, я брал молоток и долото, чтобы изо всех сил долбить кость, твердую, как камень.

Через несколько недель такой работы одна половина лица моего трупа стала неузнаваемой. Тонкие белые ручейки брали свое начало от уха, глаза, языка, носа, гортани и лицевых мышц и исчезали в полости мозга. Наконец я был на подходе к мозгу. Прорезав волосистую часть черепа и распилив кость, я вплотную подступил к трем оболочкам, или менингам, укрывающим мозг со всех сторон подобно чехлу. Я проделал узенькие щели в каждой из них, с улыбкой вспоминая их загадочные латинские названия, которые мы изучали на уроке анатомии: dura mater (строгая мама), arachnoid (паутина) и pia mater (ласковая мама). Изнутри мозговые извилины были обернуты внутренней оболочкой. Когда я проткнул ее, из отверстия выпятился маленький кусочек мозга, похожий на крошечный кулачок. Прежде чем продолжить свою работу, минут пять я стоял, уставившись на него.

На первый взгляд, немыслимо перекрученный мозг розовато–серого цвета очень сильно напоминал нижние отделы кишечника. По консистенции он был похож на тесто или сливочный сыр. Его реальный вид сильно отличался от того представления, которое складывалось у нас на уроках анатомии, когда нам показывали твердый муляж мозга. Пока я препарировал мозг, по форме напоминающий грецкий орех, я все время находился под влиянием исходившего от него очарования. Его ландшафт постоянно изменялся: то понижался, то возвышался, то затейливо переплетался. Это была топографическая карта всех земных гор, спрессованных на крохотном участке (благодаря складкам площадь поверхности увеличивается в 30 раз).

Топография местности пересекалась красными и голубыми линиями; и я без устали повторял про себя благодарственную молитву за то, что мне довелось исследовать всего лишь мертвую голову. Хирург, оперирующий живого пациента, тратит гораздо больше времени на то, чтобы обойти эти жизненно важные кровеносные канальцы и остановить кровотечение, возникшее в поврежденном его скальпелем сосуде. Кроме того, формальдегид значительно укрепил ткань мозга. И, хотя она была мягче любой другой ткани, с которой мне приходилось сталкиваться до сих пор, я мог проникать внутрь ее с помощью острых инструментов, мог перебирать ее руками, не опасаясь, что она раскрошится. Оболочка лежащего на хирургическом столе живого мозга может продавиться под действием собственной силы тяжести и даже расползтись.

Я надеялся проследить весь путь прохождения чувствительных нервов до их конечного пункта, но расположенные в мозгу нервы, укрывшиеся под труднопробиваемой броней черепа, имеют такую же рыхлую консистенцию, как и сам мозг: они рвутся при малейшем рывке или натяжении. Проследить слабенькую ниточку белого цвета в белой же кашеобразной массе и не оставить там никаких следов хирургического воздействия — это все равно, что пытаться проследить путь движения реки в океане: вскоре после впадения в него река сама становится океаном. Мне удалось найти конечный пункт назначения лишь нескольких нервов. Когда я в своей курсовой работе составлял описание других нервов, я написал про них то, что сообщалось в учебниках. Самому мне так и не удалось проследить путь их следования от начала до конца. Проводящие пути, участвующие в процессах мышления и чувственного восприятия, не были помечены никакими опознавательными знаками, они были невидимы: их легко можно было не заметить и случайно повредить. Создавалось впечатление, что те проходы, которые использовались для передачи наших мыслей, имели какие–то невидимые указательные знаки, различимые лишь самими мыслями.

Мой научный руководитель профессор Уэст пришел в восторг от моих экспериментальных исследований, потребовавших колоссальных затрат времени и труда. Он уверял меня, что никогда раньше не видел голову, препарированную таким образом. Он даже наградил искусно обработанную голову трупа специальным призом и отдал распоряжение, чтобы ее законсервировали и поместили для всеобщего обозрения в медицинский музей Уэлльского национального университета. Насколько мне известно, она и сейчас находится там — пребывает в целости и сохранности под стеклянным колпаком, уставившись на изумленных посетителей своими широко открытыми глазами. Вполне естественно, что в тот период времени меня не покидали честолюбивые стремления стать новатором в области нейрохирургии. Годы спустя, когда мне по необходимости пришлось принять участие в нескольких сложнейших и рискованнейших нейрохирургических процедурах, я подумал: как хорошо, что у меня хватило здравого смысла не посвящать свою жизнь этой очень непростой и нелегкой области медицины.

При некоторых операциях на мозге пациенту наркоз не дают, чтобы оперирующий хирург мог общаться с ним. В результате этого атмосфера в операционной накаляется до немыслимого напряжения. Тот факт, что пациент находится в сознании, очень помогает регулировать нормальный ход операции, но даже малейшая экстремальная ситуация вызывает трудно скрываемую тревогу. Если присутствуешь при такой операции и наблюдаешь за всем происходящим, то слышишь, как постоянно раздаются какие–нибудь звуки. Еле слышное попискивание мониторов жизнеобеспечения пациента и глубокие вдохи прибора для длительного искусственного дыхания проходят под аккомпанемент прерывистых звуков, сопровождающих деятельность медицинского персонала: резкого завывания дрели, хлопков электрокоагулятора (прибора для мгновенной остановки кровотечения) и звона используемых инструментов, напоминающего позвякивание обеденной посуды. Сам объект пристального внимания сверкает в сиянии ярких огней. Если вы приглядитесь к нему получше, то увидите, что он еле заметно колышется: мозг живет.

Оперирующие на мозге хирурги постоянно испытывают угрозу возникновения внезапного кровотечения. При кровотечении в других тканях организма сосуды можно зажать или перетянуть, но мозг — слишком мягкий, в нем нельзя использовать ни зажимы, ни перетяжки. Даже малейший разрыв приведет к такому количеству крови, которое заполнит все операционную зону и сделает дальнейшее проникновение в глубь мозга невозможным. За ножом хирурга, как дотошная домохозяйка с тряпкой, неотступно следует удаляющий проступающую кровь наконечник всасывателя, поддерживающий зону видимости в рабочем состоянии[38]. Иногда хирург прижимает появившуюся капельку крови щипцами, а потом делает в этом месте прижигание. С характерным шипящим звуком кровь запекается, и кровотечение прекращается. В другой раз ассистент помещает в кровоточащий сосуд ватный тампон, который у медиков называется корпией. Однократное воздействие всасывателя обеспечивает подачу крови на корпию, а далее уже кровь сама пропитывает ватный тампон. После часа операции можно увидеть, как мозг усеян 50—60 подобными корпиями, висящими на ниточках, чтобы их легче было удалять.