Читаем без скачивания Тиран - Валерио Манфреди

Оказалось, что выход ведет лишь к краю пропасти, на дне которой посреди цветущего луга бьет ключ с прозрачнейшей водой, а в нем поблескивает солнце. Правда, длинные и мощные ветви платана, раскинувшиеся над источником, несколько мешали любоваться этой картиной. У него закружилась голова, и сверкающая бездна чуть было не затянула его. Еще мгновение — и он бы полетел вниз, словно жаворонок, опьяненный солнцем; так в один миг настал бы конец нестерпимой тревоге, заполнявшей все его существо по мере того, как он осознавал, сколь безгранично отныне его одиночество.

Прикосновение чьей-то грубоватой руки остановило его, резкий голос вернул к реальности:

— Если хочешь умереть — сделаешь это после того, как твои друзья мне заплатят. Я пообещал вернуть им тебя полностью выздоровевшим.

— Кто ты? — спросил Дионисий. — Что это за место?

— Кто я — не твое дело. А это кладбище — место, весьма подходящее для того, кого считают мертвым.

Незнакомец говорил на неправильном, но вполне понятном греческом, с сильным сикульским акцентом.

— Сколько я уже здесь?

— Месяц. И еще столько же тебе понадобится, чтобы окончательно восстановить силы.

— Я бы хотел спуститься туда, где течет ручей. Мне кажется, там я почувствую себя лучше. Я как будто ощущаю аромат цветов. А еще мне хочется искупаться: здесь отвратительный запах.

Старик поставил перед ним корзину с хлебом и сыром.

— Ешь. Если наберешься сил — очень скоро сможешь спуститься туда. А пока что умойся водой из этого сосуда, — проговорил старик, указывая на бурдюк из козьей кожи, висящий на крюке.

— Ко мне кто-нибудь приходил?

— Много раз, но ты был не в состоянии видеть или слышать. Завтра здесь будет человек, доставивший тебя сюда.

— Филист?

Старик кивнул. Он еще какое-то время смотрел на Дионисия, словно желая удостовериться в чем-то, а после вышел через лаз в глубине пещеры, прикрыв его за собой чем-то вроде деревянной калитки.

Дионисий дождался его ухода, после чего откупорил бурдюк и стал поливать себя водой, наслаждаясь даже таким импровизированным купанием. Потом он поел и, обессилев, снова улегся на лежанку и заснул глубоким сном.

Филист явился на следующий день к вечеру. Друзья обнялись и долго молчали. Обоих душили эмоции, но ни один не хотел показывать своего волнения.

Первым заговорил Филист:

— Твой брат объявился, знаешь? Мы должны все подготовить к твоему возвращению и…

— Кто это сделал? — прохрипел Дионисий.

— Послушай… послушай моего совета… ведь я всегда желал тебе добра, разве не так? Не поддавайся гневу, не воспринимай произошедшее только как личную трагедию. Это ведь была политическая акция, разве ты не понимаешь? Те, кто спровоцировал бесчинство толпы, хотели уничтожить тебя, убить морально, опасаясь того, что ты выживешь после ран, нанесенных телу. Им известны твоя храбрость, твое мужество, твоя сила духа, твои устремления, я знаю, какое влияние ты оказываешь на людей, особенно на молодежь, и они тебя боятся, так как понимают, что в Народном собрании никто не сможет противостоять тебе.

— Имена, — повторил Дионисий ледяным голосом.

— Я собрал кое-какие сведения, — ответил Филист после некоторого колебания. — Но если я тебе скажу, ты пообещаешь мне, что не будешь ничего предпринимать, не посоветовавшись со мной?

— Могу и пообещать, — ответил Дионисий, — но суть в том, что они должны умереть. Все до единого. И обсуждать это я не намерен. Если хочешь мне помочь, я буду тебе благодарен, не хочешь — оставайся в стороне, я все сделаю один… Ты… ты не видел этого зрелища… не можешь себе представить… Ты не знаешь, что я испытываю всякий раз, как просыпаюсь и понимаю, что все это случилось на самом деле.

У Дионисия пресекся голос, он умолк и уронил голову на грудь.

— Мне все рассказал Иолай. Я тоже любил Арету, как сестру, и страдаю от мысли о том, что не смог ее защитить. В какой-то момент события опередили нас, нам не хватило времени все хорошо организовать, а городским военачальникам удалось до конца сохранить свой план в тайне. Ведь ничто не указывало на их намерения. А я не мог слишком высовываться. За мной следили. Они знают, что мы друзья, и мне приходится доказывать им, что благо государства для меня важнее личных отношений, — иначе я вообще не смогу тебе помогать, и сейчас бы не смог. Дионисий, поверь мне, этот кошмар лишает меня сил, не оставляет в покое ни на минуту…

— Я не обвиняю тебя — напротив, я тебе благодарен за то, что ты для меня сделал, я обязан тебе жизнью. Однако я должен выполнить то, что велит мне долг чести и мои убеждения. Тень Ареты взывает к отмщению. Уверен, она никак не обретет успокоения… Ей плохо… холодно… холодно и страшно в темноте… — Он поднял голову. — Знаешь, она зовет меня. И приходит ко мне во сне… Вчера она явилась ко мне в обличье дикого создания… Она словно парила над полом — вон там, у входа. Только дух может так вести себя… ты мне не веришь?

Он начал заговариваться. Филист смотрел на него, стараясь скрыть жалость, делая вид, что не замечает слез, катившихся из-под век Дионисия по щекам и бороде.

Дионисий взглянул ему прямо в глаза.

— Они должны умереть. Медленной и мучительной смертью. Так как ты решил поступить?

— Разумеется, я с тобой, — ответил Филист. — А что я еще могу решить? Однако заклинаю, послушай мой совет. Братство еще сильно, у нас есть люди, занимающие важные должности в армии и в правительстве, а также среди священнослужителей. Мне удалось собрать сведения кой о ком. Так, теперь известны исполнители, а также отдельные заказчики. Деньги ведь многим развязывают языки. Но есть другие проблемы. Кажется, карфагеняне намерены начать наступление следующей весной, и жители Акраганта весьма обеспокоены этим: 4 ведь именно их город теперь на переднем крае. Я получил послание от Теллия. По его данным, нашествие практически неизбежно. Враг явится с большой армией и мощным флотом. Однако Теллий уже предпринял некоторые меры предосторожности. Он уговорил восемьсот кампанских наемников, расквартированных на территории, занятой Карфагеном, явиться в Акрагант. Он лично им заплатил огромную сумму. Ну, ты ведь знаешь: средств у него достаточно. Меня беспокоит наше положение. Если мы будем придерживаться неправильной тактики и позволим захватить Акрагант, после настанет черед Гелы, затем Сиракуз, сомнений нет… А пока что первым делом нужно подготовить твое возвращение.

— Полагаю, за мою голову назначена награда.

— Нет, ведь тебя считают мертвым. Кто-то засвидетельствовал твою гибель властям.

— Ну а мертвые не возвращаются, не так ли?

— Не всегда. Существует закон, неизвестный большинству, согласно которому, если человека объявляют мертвым и он не оставил завещания, его собственность переходит к ближайшим родственникам, если таковые у него имеются, в противном случае ее получает государство. Поэтому я вызвал из Малой Азии твоего брата Лептина. Однако в случае, если покойный по какой-то причине объявляется, у него нет никаких прав, даже просто на гражданство, если только…

— Что значит «если только»? — спросил Дионисий, чье любопытство пробудило перечисление этих обстоятельств, а также то, с какой удивительной легкостью способен Филист городить всякого рода стратагемы.

— Если только кто-нибудь не усыновит его. При таком раскладе он будет полностью восстановлен в своих правах и обязанностях и, более того, обретет статус неприкосновенности. Так, если человек, коего все считали мертвым, оказывается жив, это воспринимается как благоволение богов, и никто не смеет его оспаривать. Появление и усыновление такого человека равнозначно второму рождению.

— А кто же захочет усыновить такого, как я?

Филист улыбнулся.

— Помнишь Гелорида, заводчика лошадей?

— Да. Он поддержал меня в совете, когда я выступал за отправку моего отряда в Селинунт.

— Верно. Я без труда уговорил его. Он счастлив и почел мое предложение за честь, ведь он безгранично тобой восхищается. В общем, дело сделано. Мой план таков: ты останешься здесь до тех пор, пока окончательно не поправишься и полностью не восстановишь силы. После чего я устрою твое тайное возвращение, и ты сможешь свершить правосудие над своими обидчиками. Когда Братство до них доберется, ты и объявишься, застав всех врасплох.

Дионисий молчал, околдованный этой речью, словно не решаясь поверить в открывавшиеся перед ним возможности, однако было видно, что проявление столь глубокой и преданной дружбы согрело ему душу. Он обнял Филиста, не в силах выговорить ни слова, но тот все равно понял по силе объятий все то, что Дионисий чувствовал и хотел выразить.

— Постарайся воздержаться от безрассудства, — предупредил он. — Я вернусь, как только смогу.

Дионисий кивнул и проводил его взглядом до калитки.