Женщина ответила: «Ударь по этому придорожному камню своим посохом и тогда узнаешь, с кем ты говоришь. Но запомни — с этого дня я навсегда буду Экономиссою — Домостроительницею твоей лавры…».
Монах Афанасий ударил посохом по камню — тот разбился от удара, и из трещины побежал бурный ручей. Когда пораженный чудом настоятель обернулся, чтобы упасть к ногам Пресвятой Богородицы, ее уже не было.
Афанасий немедленно повернул обратно в свою лавру и нашел там закрома, полные всевозможных припасов: лари были полны крупой и мукой, кувшины и сосуды — маслом, в мешках — горы свежеиспеченного хлеба. Вскоре вернулись обратно и монахи.
Афанасий назначил в лавре помощника Экономиссы, а должность эконома была упразднена. Вскоре в монастыре была написана икона, где Богоматерь Экономисса сидит на престоле с Младенцем в руках, а слева стоит Афанасий с видом своей лавры.
На месте встречи настоятеля с Богородицей была воздвигнута церковка во имя Животворного источника, который не иссякал и радовал паломников. Для них там была устроена крытая галерея, а в церкви находилась икона, на которой стоит Афанасий с жезлом, направленным на камень, из него бежит вода, и рядом — Богоматерь с покровом на руках.
В Константинополе все увлеченно передавали друг другу эти события, многие богомольцы уже побывали на Афоне, приносили воду из источника. Княгиня Ольга сожалела, что ей как женщине закрыта дорога на Афон. Иначе бы сама отправилась к монастырю Афанасия.
Ольга чувствовала себя экономиссой града Киева и княжества и часто молилась перед этим образом, прося помощи. Она приходила. Вот только сын Святослав не верил в чудеса «дощечек», хотя и высоко ценил ум матери и ее распорядительность.
«Но что же теперь делать?» — подумала княгиня, оторвавшись от воспоминаний. Ответ появился сразу — молиться!
Княгиня Ольга упала на колени.
Уже после ее отъезда из Константинополя пришел оттуда караван купцов, и они принесли радостную весть: настоятель Афонской лавры Афанасий жив, слухи о его смерти были ложными. Ольга обрадовалась: она знала, что никогда не увидится с ним, но ей было приятно думать, что есть на далеком Афоне местечко Мелана, и там трудами не старого еще человека, в недавнем времени придворного, то есть как бы обычного человека, выстроена огромная лавра: храмы, трапезная, дом для лечения больных, дом для странников. Весть о ней разлетелась по всему свету, и посетить ее стремились не только монахи, но и знатные и простые люди. Настоятели многих монастырей готовы были у Афанасия быть простыми иноками. Поражало всех и посещение его обители Пресвятой Богородицей. «Это в наши‑то дни! В наше время! С нашими грехами! Пусть даже у придворного Афанасия их и не было!» — думала княгиня Ольга.
Как‑то у иконы, где были изображены Богоматерь и Афанасий Афонский, иссекающий камень, и родник, бьющий из камня, как‑то она застала Малушу, внимательно разглядывающую икону.
Ольгу поразили слова Малуши:
— Почему рядом с богиней стоит простой человек, будто равный ей?
Княгиня ответила:
— Потому что у христиан все равны друг другу — и князья и холопы и слуги, а Христос умер за это равенство, чтобы доказать людям, что Он готов и умереть… как они…
Малуша взглянула на княгиню лукаво, как показалось Ольге, и опустила голову в знак покорности. А Ольге стало досадно. Впрочем, она и сама знала, что они с Малушей никак не ровня…
— В наших старых процессиях князья идут впереди… — Ольге не хотелось выговорить слово «языческий», будто она предавала что‑то родное. — А у христиан в церкви князь стоит рядом со своим слугой, — сказала княгиня строго.
— Да, это правда… — вздохнула Малуша.
Ольга часто смотрела на эту икону, и мечта о лавре овладевала ее сердцем: «Вот бы в Киеве такую выстроить! У нас тоже холмов немало, и острова на Днепре… В общине уже достаточно христиан. Может быть, и найдется такой же подвижник, как Афанасий[131]… Устроит лавру… И Богоматерь навестит нас…».
Молитвы княгини Ольги выли услышаны, и спустя 14 лет после ее смерти в 983 году недалеко от Чернигова в местечке Любече родился преподобный Антоний Киево–Печерский. С детских лет он мечтал стать монахом и когда подрос, отправился в паломничество на Афон. Здесь он принял пострижение в иночество. Постригавший его игумен понял предназначение Антония и отправил его на родину, сказав: «Антоний! Пора тебе и других руководить во святой жизни. Возвратись в свою Русскую землю, да будет тебе благословение Святой Афонской горы, от тебя произойдет множество иноков».
Внук княгини Ольги князь Владимир крестил Русь — в 988 году. Вернувшись на родину, Антоний пришел в Киев, и крутые холмы киевские напомнили ему Афон. Здесь в лесу, неподалеку от пещеры, выкопанной священником Илларионом (впоследствии митрополитом Киевским), у села Берестово он стал подвизаться в молитвенных подвигах, и люди приходили к нему за благословением и помощью. Первым учеником его стал святой Никон, который постриг пришедшего в обитель Феодосия Печерского. Монахи выкопали большую пещеру и там устроили церковь. Великий князь киевский Изяслав подарил монахам гору, на ней выстроили большой храм и келии для иноков. Обитель стала называться Печерской, так как была основана над пещерами — печерами.
Во время строительства Печерской церкви Антоний и Феодосий были чудом перенесены в Константинополь, во Влахернский храм, где им было явление Богоматери, и они получили от нее золото на строительство. Богородица предсказала и близкую смерть Антония, который умер в 1073 году на 90–м году жизни.
Глава 11
Последний этруск
Святослав в Киеве!
Об этом можно было узнать и не выходя на улицу: шум, гомон толпы, свет костров и факелов, песни, приветственные крики…
Ольга услышала взрывы хохота и рев медведей: это была любимая забава князя — борьба медведей на площади.
Он стоял, окруженный толпой, вместе с воинами и отроками и заливисто смеялся, вскинув голову. В точности, как князь Игорь!
«Любит народ Святослава!» — радостно подумала Ольга, пока ее возок огибал это веселящееся, волнующееся море голов. Еще не наступила ночная тьма, и факелы были зажжены — видимо, для того, чтобы возбудить медведей.
— Язычники! — услышала она негромкий возглас.
Возглас достиг ее и растаял в воздухе, а в душе поднялась тревога. В Киеве сопротивлялись и не желали принимать христианства, хотя христиан было много. Но князь Святослав не хотел отказываться от веры предков, и его за это особо почитали. Едва возвращался князь домой, как город взрывался языческими празднествами.
Вот и сейчас Ольга увидела хвост длинного изгибающегося шествия, что спускалось к Подолу, к Колодцу Прекрасных хороводов. Это были девушки с венками на голове, в длинных одеяниях: поверх рубашек с широкими рукавами, перехваченными у запястья обручьями (чтобы внутрь ни один бес не проник), надеты были запоны[132], подпоясанные ремешками, некоторые девушки были в нарядных, украшенных вышивкой навершниках[133]. Молодые голоса звенели в воздухе, и Ольге стало не по себе при мысли, что она не борется за учение дорогого ей Христа, что не теснит язычников. Ольга отправилась к Порсенне потому, что давно не слышала его последних песен, которые он сложил в честь победы Святослава на Дунае. Порсенна не только умел сочинять песни, он был чародеем и прорицателем. И прежде чем Порсенна выступит на киевском вече, княгине хотелось услышать эти песни первой.
Порсенна спас когда‑то жизнь князю Игорю. В Константинополе князя вместе со старейшинами и воеводами пригласили в дом знатного придворного, где ему поднесли почетный кубок вина; подносивший сделал Игорю едва заметный знак, нахмурив брови и чуть качнув головой. Князь понял и уронил кубок с отравленным вином на ковер. После этого Порсенна бежал к русскому князю и вернулся с ним в Киев.
Поступок был странным и трудно объяснимым, но нужно было знать Порсенну. Он был славянином, хотя считал себя этруском, родиной его была Италия, а родиной этрусков считал Русь, уверяя, что этруски и русские — это одно племя, братья, которые в древности разошлись по разным землям и забыли друг о друге.
Князь Игорь любил Порсенну и часто пользовался его предсказаниями. Как всякий этруск, тот гадал по внутренностям животных, в особенности по печени. Увидев в Киеве жрецов, которые по поведению священных кур определяли будущее военного похода, события жизни каждого человека, Порсенна пришел в радостное возбуждение и кричал князю: «Вот, я прав, вот, я прав! Вы русские, настоящие этруски, только не знаете об этом!»
Даже невозмутимые жрецы едва заметно улыбались, кидая ячмень священным курам и внимательно наблюдая, клюют ли они зерна или не клюют. Никому из посторонних не разрешалось при этом священном действии присутствовать, но князь Игорь — как верховный жрец — разрешил Порсенне наблюдать не только за этим действом, но и даже участвовать в нем.
