— Дружные ребята, — похвалила бывших детдомовцев бабушка.
— А то! Они, знаете, что удумали, когда после выхода из интерната квартиры от государства получили? Я, кстати, за этим особенно следил, чтоб не обидели ребят… Так вот. Эти чертенята сдают две из этих квартир внаем, сами живут по двое. Дельцы.
С воодушевлением рассказывая о любимых воспитанниках, Герман Аркадьевич откинулся на стул, расслабился, ворот рубашки разошелся, и Надежда Прохоровна хорошенько разглядела над ключицами Павлова ужасные пятнистые шрамы от ожогов.
— Где обжегся-то? — спросила, сочувственно пощелкивая языком.
Герман Аркадьевич автоматически схватился за распахнутый воротничок, но, подумав, застегивать верхнюю пуговку не стал.
— Восемь лет назад ездил с ребятами в летний лагерь на море, — суховато начал он. — В корпусе, где жили девочки, случился пожар. Две мои шестиклассницы — Танечка и Ира — забились под кровать. Я их оттуда вытащил.
— Обгорели девочки?
— Нет. Девочки остались невредимыми.
Было заметно, что бывший директор детского дома не любит вспоминать эту историю. Тон, которым он произнес последние слова, не оставил сомнения — больше он на эту тему разговаривать не будет.
А впрочем, о чем тут разговаривать? Шрамы на груди помогли дорисовать остальную картину: девочек директор спас, а сам, по всей видимости, долго потом лечился.
Баба Надя снова вздохнула: вон как бывает. Носит человек из скромности одежду, на все пуговицы застегнутую, а деревня думает — мода такая сектантская. Христопродавец в деревне объявился.
Эх, дремучесть непролазная… Извечная деревенская подозрительность к пришлому люду.
Но, впрочем, Герман сам виноват — доверять побольше надо соседям. Не изображать таинственность, не напускать туману. А то засел, понимаешь ли, за учебу, двери на все запоры запер… Конечно, обижается деревня! Конечно, судачит — на то она и деревня. Людям вообще свойственно обижаться на непонятное, бояться его…
Как в песне из кинофильма поется, «от людей на деревне не спрячешься». Ни за какой оградой, ни за какими замками! Пукнешь, пардон, два раза за своим забором, а по селу слушок пошел — дизентерия, скоро все поляжем.
Так-то вот.
Герман Аркадьевич предложил гостье чаю, Надежда Прохоровна отказалась — пила уже. Во входную дверь негромко постучали.
— Можно, Герман Аркадьевич? — донесся голос из сеней.
— Заходите, Иван, — посуровевшим голосом, не обещающим воспитанникам приятного свидания, сказал бывший и потенциальный директор.
В дверь комнаты просунулась розовощекая, ушастая голова давешнего бугая с ножом. Собираясь поздороваться, он уже рот раскрыл, но, увидев Надежду Прохоровну, чинно сидящую на диванчике, отпрянул так, что столкнулся спиной с кем-то в полутемном предбаннике. И наверное, ногу там кому-то отдавил, поскольку из сеней раздался придушенный вопль:
— Ой! Ты чё, Ванька, на любимый на мозоль!
— Хватит там возмущаться! — прикрикнул воспитатель. — Заходите.
О том, как вообще и в принципе «академик» Павлов обращается со своими недорослями, Надежда Прохоровна судить не могла, поскольку находилась в их обществе впервые. Может быть, порол «академик» «приматов» для профилактики по четвергам. Может быть, в лобики целовал, укладывая на ночь…
В горнице троица парней предстала перед Павловым сущими ангелами в майках и шортах. Глазки незамутненные честнейше хлопают, ротики «здрасте» дружно лепечут — ну, благородные девицы из пансиона, а не парни, что за старушкой по лесу носились!
Надежда Прохоровна приняла любимую позу: высоко сложила руки под грудью. Выпрямила спину и встретила парней взглядом главного инспектора богоугодных заведений.
Высокорослые бугаи «безмятежно» таращились на бабушку и «академика».
— Где Примаков? — пересчитал парней директор.
— Машину караулит, — не моргнув, отрапортовал «физкультурник» Ваня, бывший, судя по всему, в компании за главного.
— Не выдумывайте, пусть заходит. — И коротко отдал команду: — Максим.
Синеглазый понятливый паренек моментально исчез за дверью, Павлов, собрав на животе пальцы в замок, мрачно разглядывал оставшуюся парочку в линялых, но чистых майках. Молчал.
Парнишки делали вид, что их интересуют пейзажи за окном, и тоже помалкивали. Переминались только.
В комнату, нагибая голову под низковатой притолокой, зашел тот самый парнишка с постирушками. В отличие от своих приятелей, он был одет в мастерски прорезанные на коленках, обмахрившиеся джинсы и пятнистую курточку военного образца поверх футболки с профилем гламурного розового кролика. Курточка явно была с чужого плеча и вольно болталась на худосочном, высоком «артисте».
— Соизволил почтить присутствием? — язвительно приступил к разгону Павлов. — Прошу любить и жаловать — Надежда Прохоровна. — Молодые люди воспитанно мотнули стрижеными головами и были перечислены поименно. — Иван, Максим, Володя, Миша. Наши мушкетеры. Любить их не прошу…
— Подожди, Аркадич, — перебила его баба Надя. Встала с дивана, подошла к Михаилу, стоявшему за спинами приятелей.
Возможно, приемная комиссия театрального училища и даже хорошо знакомый с будущей звездой подмостков «академик» Павлов поверили бы искренней прозрачности светлого мальчишеского взгляда. Открытости и честности лица с пушистыми ресницами…
Но тут — не повезло. Нарвался новоявленный талант на бабу Надю, которую не удавалось провести ни одному сопливому курильщику в подъезде собственного дома, ни одному пьянчуге, намедни стащившему с чердака сушившееся белье.
Надежда Прохоровна осторожно положила руку немного повыше локтя паренька… Давить необходимости не было, под ладонью и так свободно угадывалась толстая повязка.
— Болит? — спросила бабушка сочувственно с толикой ехидства. — Перевязали хорошо? Матрена завсегда по пням палила ровно…
Мишка немного отпрянул, в его глазах отчетливо промелькнули несколько вариантов ответа:
а) о чем вы говорите, какие пни?!
б) болит немножко, бабушка, пожалейте, о сучок поцарапался.
в) (хамский вариант) какое ваше дело?!
Склониться в пользу хамства не позволил воспитатель.
— Примаков, ты ранен?! — Голос бывшего директора сорвался, он поперхнулся, но, даже заходясь в кашле, Павлов стремглав бросился к раненому Матреной воспитаннику.
А баба Надя подумала, что если в лобики шалопаев директор целовал навряд ли, то пару раз в виде поощрения пропеть под гитару колыбельную «Спокойной ночи, малыши» вполне мог. Кутерьма, последовавшая за паническим воплем «академика», прекрасно показала, каким заботливым наставником был Герман Аркадьевич. На диван полетели бинты и мази, коробочки с антибиотиками, шприц, какие-то ампулы, вынутые из тумбочки.
Примаков играл роль терпеливого и скромного героя, живым вернувшегося с передовой.
— Да не надо, Герман Аркадьевич, царапина… Не больно.
Чем заработал подзатыльник и сиплый вопль:
— Балбес! Это я тебе сейчас больно сделаю! Не можешь жить спокойно, неприятности ищешь себе и людям?!
На выручку балбесу пришли три друга.
— Герман Аркадьевич, Герман Аркадьевич, — встревали юношескими басками, — там правда только задело чуть-чуть! Мы рану обработали, антибиотиками Мишку накормили, повязку наложили…
Надежда Прохоровна повидала на своем веку достаточно ранений. Еще совсем маленькой девчонкой бегала к маме в соседнюю школу, что отдали в войну под госпиталь, помогала санитаркам, писала за раненых письма домой, судна выносить не брезговала…
Иногда, если не прогоняли, одним глазком заглядывала в перевязочную…
(Сейчас, видя себя как будто со стороны, вспоминала маленькую девчонку с ранцем за спиной, несущуюся к госпиталю через посадки юных тополей.
Наверное, не красивую. Худую, бледненькую, с носом по форме напоминающим картофелину и заботливо заплетенными мамой тощими косицами, в которые были вплетены заштопанные ленточки.
Прибегая, она садилась на табуретку перед раненым, клала на колени учебник и долго, высовывая кончик языка, выводила округлым детским почерком аккуратные завитушки: «Как вы там поживаете, драгоценная моя Арина Марковна? Не хворают ли детки, жива ли матушка…»
Старалась. По себе знала, как ждут родные эти небольшие письма-треугольники от пап, мужей, отцов и братьев… Сама ждала. Сама надеялась, что, если ранят папку, сядет возле него вот такая девочка и напишет за него письмо. И чаю принесет, газету почитает…)
Рана Мишки Примакова Надежде Прохоровна понравилась. Приличная царапина с ровными, не набухающими кровью краями — сухая.
— Дельно обработали, — похвалила парней, когда, отогнав «академика» с трясущимися руками, умело перебинтовала морщившегося от боли «героя».
