— Трогай, Мина, трогай!
Чтобы противостоять искушению, он пытался ускорить аллюр мула. Но животное, обыкновенно кроткое, стало лягаться. Оно глухо вздыхало. В то же мгновение сзади послышалось ржание. Мул совсем остановился. Ясно раздавался мягкий шум галопа по песку, затем — более резкий звук лошади, которая из галопа переходит на шаг. Отец д’Экзиль принялся ласкать шею неподвижного мула. В действительности он опирался о него.
Он угадал, что это была Аннабель Ли, но не обернулся.
На ней была ее амазонка, но у нее не было времени надеть сапоги. Белокурые волосы легкими прядями вились в тени огромной фетровой шляпы.
Она соскочила на землю.
— Я бежала, — сказала она.
Отец д’Экзиль не тронулся с места, но опора его внезапно исчезла. Мул узнал своего друга-кобылицу. Обнюхивая морды друг друга, животные с счастливым фырканьем уже возобновили свои таинственные беседы.
— Я бежала, — повторила Аннабель. — Я боялась, что не догоню вас, — смиренно добавила она.
— Проще было бы избавить себя от этой беготни и сказать мне то, что вы считаете нужным, на вилле, — ответил отец Филипп. — Часа в четыре Роза доставила вам случай к этому.
Аннабель опустила голову. Несколько минут они молчали. В сером небе с криком проносились первые каравайки.
— Вы позволите мне продолжать мой путь? — сказал иезуит. — Я хотел бы до наступления полуночи быть в Огдене. Когда станет темно, я медленнее буду подвигаться вперед. Трогай, Мина.
— Позвольте мне проводить вас немного, — шепнула молодая женщина.
— Как вам угодно, — произнес аббат.
Взяв под уздцы животных, они прошли рядом пятьсот метров. Угасающий дневной свет отражался в соленых лужицах. Был тот момент, когда на земле кажется светлее, чем в небе.
Перед ними вдруг вспорхнула неизвестно откуда взявшаяся трясогузка. Она поджидала их, пока они почти наступали на нее. Тогда с еле слышным писком птичка улетала, садилась немного подальше, снова поджидала их и снова улетала.
Наконец тихим голосом заговорила Аннабель, голосом, в котором слышались уже все ночные страхи.
— Почему вы уезжаете?
— Я и то слишком опоздал, — отвечал отец д’Экзиль.
— Слишком опоздали! — горестно выдохнула молодая женщина.
— Да, слишком опоздал, — сурово повторил он. — Я священник, и меня ждут там.
И он жестом указал на темные пустыни Севера.
— Вы меня оставляете ради индейцев! — воскликнула Аннабель.
— Одна душа стоит другой, — жестко пояснил иезуит. — И я хочу думать, что ничто не грозит вашей душе.
Она могла только еще раз прошептать:
— Почему вы уезжаете?
— А вы, — спросил он, — почему вы остаетесь?
— Вы это отлично знаете, — еще тише проговорила она.
— Я по этому поводу уже два месяца спрашиваю себя, — сказал он, — и...
Она не дала ему окончить фразу.
— Я взяла на себя задачу, — слабо возражала она, — и должна до конца выполнить ее.
— Задачу довести господина Гуинетта до полного выздоровления, не так ли?
Она не отвечала, только наклонила голову.
— Немного искренности, прошу вас, искренности с самой собою, — почти жестоко сказал отец д’Экзиль. — Хватит ли у вас мужества присягнуть мне, что только добросовестность сиделки удерживает вас в Соленом озере?
Она кинула на него взгляд, полный невыразимого страдания.
— Ах! А вы думаете, что вы искренни с самим собою, когда ставите свой отъезд в связь с вашим миссионерским долгом?
Они оба склонили головы. Он — уничтоженный, она — дрожащая при мысли о словах, которые только что осмелилась произнести.
Из-под их ног с мрачным жалобным писком вылетела трясогузка. Они еле разглядели, как она опустилась на землю.
— Мне холодно, — пожаловалась Аннабель.
— Надо вернуться, — сказал иезуит.
— Еще несколько шагов, — умоляюще прошептала молодая женщина.
Метрах в ста впереди дорожку, по которой они следовали, бледно выделявшуюся среди черной земли, пересекала другая, ведшая к Соленому озеру. На месте пересечения стоял межевой столб, мрачно высившийся к небу.
Они чувствовали, что там расстанутся, и инстинктивно замедлили шаги.
Скоро достигли они столба. То была тяжелая четырехугольная свая, на каждой из четырех сторон которой грубо углем был нарисован мрачный мормонский глаз. Трясогузка опустилась на его верхушку. Она подпустила их совсем близко к себе, потом вскрикнула и навсегда исчезла во тьме.
Вокруг них ямы, наполненные водою, казались теперь наполненными чернилами. Словно яснее слышался крик караваек, но их самих не видно было.
— Это здесь, — остановился иезуит.
Она стояла перед ним немая, с поникшими руками: жалкая, покинутая вещь.
— Вы сейчас находитесь в двух верстах от вашей виллы, — сказал он.
Он не решился доставить себе жестокое страдание и прибавить: «Вы навлечете на себя хороший нагоняй».
...Ах! не может же быть, чтобы не существовало за этими пустынными небесами, за этими стадами гонимых ветром над курчавящимся барашками морем облаков мест, где люди были бы вознаграждены вечным блаженством за столь раздирающие душу минуты...
Аннабель все еще была неподвижна. Он сам разобрал поводья, распределил их на шее лошади и подтянул стремена.
— Теперь поезжайте, — сказал он.
— Помогите мне сесть в седло, — шепнула она.
Он повиновался. Когда он наклонился, молодая женщина схватила его руку и поцеловала ее.
Около полуночи отец д’Экзиль заметил у края темного неба мигающие огоньки: то был его первый этап — Огден.
Аннабель вернулась домой часов в восемь. Она сейчас же прошла в комнату пастора.
Он лежал, вытянувшись, на кушетке и курил сигару. При виде ее он улыбнулся.
— Я начинал уже беспокоиться, дорогая, — сказал он.
Аннабель покраснела, хотела заговорить.
— Не извиняйтесь, — остановил он. — Я знаю откуда вы. Не извиняйтесь, я отлично понимаю ваши чувства!
Он ласкал своею красивою белой рукою мягкие белокурые локоны.
— Добра, всегда добра, почти слишком добра, — говорил он.
Аннабель разразилась рыданиями.
Он привлек ее к себе. Она поддалась. Продолжая улыбаться, он сдержанно поцеловал ее в затылок, в корени волос.
Она вся затрепетала. Она всецело была в его руках.
Но он тихонько отстранил ее.
— Тсс, моя красавица, тсс!
Она тупо взглянула на него. Он опять улыбнулся.
— Нам надо серьезно поговорить, — сказал он.
Глава шестая
Дождь окутывал город серым своим покровом, а ветер то тут, то там вздувал его. Не видно было ни неба, ни гор, ни деревьев сада, ничего.
Аннабель отошла от окна, в стекло которого упиралась лбом.
Позвонив, она остановилась посреди комнаты. Появилась Роза.
