– Вы случайно не боитесь их?
– Боюсь?!
– Некоторые люди боятся.
– Я не испытываю страха перед кошками. Просто я предпочел бы компанию добродушной собаки. Кошки – эгоистичные, расчетливые животные. И бесполезные, не считая ловли мышей.
– Манфрид не способен никого поймать, зато Петрокилла – настоящая охотница. К тому же она ест пауков. Вы не найдете ни одного, ползающего в тростнике, устилающем пол.
Грэм допил остатки вина и протянул ей пустую кружку.
– Что ж, по крайней мере, она выполняет свое предназначение. Но ее братец слишком пуглив и робок, чтобы приносить хоть какую-то пользу, насколько я могу судить. Для меня загадка, зачем вы держите его в доме.
– Меня он не боится. Его пугают мужчины. Думаю, какой-то мужчина жестоко обращался с ним, прежде чем он попал ко мне. Он счастлив, когда я одна дома, и любит сидеть у меня на коленях.
– Собаки тоже могут сидеть на коленях, но их можно дрессировать, чтобы они приносили различные предметы, охотились, сторожили…
– Манфрид существует не для того, чтобы служить мне, – отозвалась она несколько натянуто. – Он просто существует. И нравится мне таким, каков он есть – робкий и ласковый кот. Неужели он обязательно должен приносить какую-то пользу, чтобы жить здесь?
– Я считаю, что да.
– Полагаю, – сказала Джоанна прохладным тоном, направившись с подносом с грязной посудой к задней двери, – в этом вопросе мы с вами расходимся. – У коридора она остановилась и повернулась к нему. – Вам еще что-нибудь понадобится, сержант, прежде чем вы ляжете спать?
– Нет, мне ничего не нужно. – Грэм неуклюже поднялся и потянулся за костылем. – Спокойной ночи, мистрис.
– Спокойной ночи.
Грэма разбудил приглушенный стук захлопнувшейся задней двери. Он замер, лежа в темноте и прислушиваясь к осторожным шагам в коридоре. Кто-то вошел в дом, и кто бы это был, он явно старался производить как можно меньше шума.
Джоанна наверху, промелькнуло в него в голове, а он серьезно изувечен Сможет ли он защитить ее, если понадобится? С гулко бьющимся сердцем Грэм с помощью костыля поднялся на ноги, сжимая в руке нож, который отобрал у бандита, заманившего его в переулок на прошлой неделе. Это было его единственное оружие, не считая топора, который Джоанна держала в гостиной для самозащиты и которым угрожала ему в первый вечер.
Пока он медленно ковылял до кожаной занавески, его посетила еще одна мысль. Возможно, чужак, вторгшийся в дом, вовсе не чужак, а Прюит Чапмен, явившийся домой из последнего путешествия. Как он отреагирует, обнаружив у себя дома полуодетого калеку, угрожающего ему ножом посреди ночи?
Задавшись вопросом, который час, Грэм припомнил, что слышал вечерний звон колоколов, когда ложился спать. Поскольку это служило сигналом для закрытия городских ворот, Прюит не мог проникнуть в город в столь поздний час, следовательно, это не мог быть хозяин дома.
Стараясь не шуметь, Грэм кончиком ножа отодвинул кожаную занавеску и заглянул в гостиную, освещенную одинокой свечой. От того, что он увидел, у него перехватило дыхание.
Джоанна, стоя боком к нему, с переброшенной через плечо косой, стягивала с себя коричневое платье. Оно упало на устланный тростником пол, оставив ее в тонкой льняной сорочке без рукавов, едва прикрывавшей колени, и в черных чулках, обтягивавших стройные ноги.
Когда она нагнулась, чтобы поднять платье, сорочка сползла с ее плеча, обнажив на мгновение округлость груди.
Грэм стиснул зубы, чувствуя, как наливаются тяжестью чресла.
Она явно собиралась мыться. Снятая со стола столешница стояла в стороне, прислоненная к стене, а круглое основание было перевернуто, превратившись в нечто вроде бочки. Рядом стояли два ведра, над которыми поднимался пар. На скамье лежали белый шелковый халат Джоанны, полотенце, мыло, расческа из слоновой кости и небольшая склянка.
Бросив платье на другую скамью, Джоанна села и сняла комнатные туфли.
Грэм зачарованно наблюдал, понимая, что не должен подглядывать. Это неблагородно. Этому нет оправдания. Сейчас он задернет занавеску и вернется в постель.
Сейчас.
Приподняв подол сорочки, Джоанна сняла подвязки и отложила их в сторону, затем принялась скатывать чулки с коленей к щиколоткам. Тонкий материал шелковисто переливался в мерцающем сиянии свечей. Было что-то трогательное в том, что эта скромно одетая женщина носит шелковые чулки и халат, которые могла видеть только она сама – и, конечно, ее муж, когда удостаивал ее визитом.
«Закрой занавеску, жалкий ублюдок!» – приказал себе Грэм, однако не шелохнулся, глядя, как она снимает вначале один чулок, затем другой. Джоанна нагнулась, чтобы стянуть чулок со ступни, и в вырезе сорочки, соскользнувшей с плеч, показались атласные выпуклости ее груди. На мгновение ее ноги раздвинулись, открыв его взору таинственные тени на стыке бедер.
Грэм крепко зажмурился и стиснул зубы.
Когда он снова открыл глаза, Джоанна стояла, держа обеими руками одно из ведер. Ее руки дрожали от напряжения, когда она выливала горячую воду в бочонок. Судя по всплеску, там уже была вода – видимо, холодная вода из колодца, которую она смешала с водой, вскипяченной в кухне. Вылив в ванну второе ведро, она откупорила склянку и добавила в воду пару капель чего-то густого и маслянистого. Затем склонилась над ванной и помешала воду рукой. Другая рука, прижатая к груди, придерживала сорочку, норовившую соскользнуть с плеч.
Над водой поднялся душистый пар, и она закрыла глаза, улыбаясь Грэм тоже улыбнулся, вдыхая цветочный аромат.
Никогда в жизни он не видел ничего более обольстительного и чарующего, чем Джоанна Чапмен в это мгновение – с закрытыми глазами и мечтательной улыбкой на устах. Наконец она выпрямилась и, посерьезнев, задумчиво уставилась на воду, над которой поднимался пар. Она стояла не двигаясь так долго, что Грэм не мог не заинтересоваться, чем заняты ее мысли.
Медленно скользнув рукой к груди, она накрыла ладонью упругую округлость, прикрытую тонкой тканью сорочки, и рассеянно, будто зачарованная, погладила большим пальцем затвердевший сосок.
Грэм словно прирос к месту, ощущая гулкие удары сердца и бешеную пульсацию крови, прилившей к его чреслам.
Все с тем же мечтательным выражением Джоанна скользнула рукой вниз по плоскому животу, к расщелине между бедрами. Глаза ее медленно закрылись. Она не ласкала себя, просто стояла в жаркой тишине, погруженная в свои мысли.
Когда она открыла глаза, Грэм со смятением обнаружил, что в них блестят слезы. Внезапно выражение ее лица омрачилось, и она прошептала что-то похожее на «дура».
Решительно смахнув слезы, Джоанна проворно расплела косу и принялась расчесывать волнистые пряди цвета темного золота, пока они не повисли пышной массой, доходившей до подола ее сорочки. Бросив расческу на скамью, Джоанна стянула вниз сорочку, собравшуюся льняным облачком у ее ступней.
