нас подчеркнуть эту противоположную черту: то, что символический характер никогда не был столь явным. Ирония революций заключается в том, что они порождают власть, тем более абсолютную в своем осуществлении, не потому, что она более анонимна, как говорят люди, а потому, что она более сведена к словам, которые ее обозначают. И с другой стороны, как никогда ранее, сила церквей заключается в языке, который им удается поддерживать: авторитет, надо сказать, который Фрейд оставил в тени в статье, где он набрасывает для нас то, что мы бы назвали коллективными субъективностями церкви и армии.
Психоанализ сыграл свою роль в направлении современной субъективности, и он не может продолжать играть эту роль без приведения ее в соответствие с движением современной науки, которая ее проясняет.
Это проблема основания, которое должно обеспечить нашей дисциплине место среди наук: проблема формализации, которая, надо признать, началась не слишком удачно.
Ибо кажется, что, застигнутые той самой причудой медицинского сознания, против которой психоанализ должен был выступить, мы, как и сама медицина, стремимся вновь объединиться с науками, отставая от них на полвека.
Именно в абстрактной объективации нашего опыта на фиктивных или даже симулированных принципах экспериментального метода мы находим влияние предрассудков, которые должны быть сначала выметены с нашего поля, если мы хотим возделывать его в соответствии с его подлинной структурой.
Поскольку мы практикуем символическую функцию, удивительно, что мы уклоняемся от более глубокого ее изучения, до такой степени, что не можем признать (méconnaître), что именно эта функция ставит нас в центр движения, которое сейчас устанавливает новый порядок наук, с новой постановкой вопроса об антропологии.
Этот новый порядок означает не что иное, как возвращение к концепции истинной науки, требования которой были вписаны в традицию, начиная с "Теэтета" Платона. Эта концепция, как мы знаем, деградировала в результате позитивистского реверса, который, сделав гуманитарные науки венцом экспериментальных наук, фактически подчинил их экспериментальной науке. Это представление проистекает из ошибочного взгляда на историю науки, основанного на престиже специализированного развития эксперимента.
Но поскольку сегодня умозрительные науки вновь открывают вековую концепцию науки, они заставляют нас пересмотреть классификацию наук, унаследованную нами от девятнадцатого века, в смысле, четко обозначенном самыми ясными духами.
Достаточно проследить за конкретным развитием различных дисциплин, чтобы осознать это.
Лингвистика может служить нам здесь проводником, поскольку именно эту роль она играет в авангарде современной антропологии, и мы не можем оставаться к ней равнодушными.
Математизированная форма, в которую вписано открытие фонемы как функции пар оппозиций, образованных мельчайшими дискриминантными элементами, способными быть выделенными в семантической структуре, приводит нас к тому самому основанию, в котором последняя из доктрин Фрейда обозначает субъективные источники символической функции в вокалической коннотации присутствия и отсутствия.
И сведение каждого языка к группе очень небольшого числа этих фонемных оппозиций, инициируя столь же строгую формализацию его высших морфем, открывает нам точно определенный доступ к нашему собственному полю.
Нам предстоит использовать эти достижения, чтобы обнаружить их влияние на область психоанализа, подобно тому, как этнография, идущая параллельно нашей линии, уже сделала это для себя, расшифровав мифы в соответствии с синхронностью мифем.
Разве не поразительно, что Леви-Стросс, предлагая связать структуры языка с той частью социальных законов, которые регулируют брачные узы и родственные связи, уже завоевывает ту самую территорию, на которой Фрейд размещает бессознательное?
Отныне невозможно не сделать общую теорию символа осью новой классификации наук, в которой науки о человеке вновь займут центральное место как науки о субъективности. Позвольте мне обозначить ее основной принцип, который, разумеется, не исключает дальнейшего развития.
Символическая функция предстает как двойное движение внутри субъекта: человек делает объект своего действия, но только для того, чтобы в свое время вернуть этому действию его место в качестве основания. В этой эквивокации, действующей в каждое мгновение, заключается весь процесс функции, в которой действие и знание чередуются.
Два примера, один из которых взят из учебной аудитории, а другой - из повседневной жизни нашего времени:
- первый, математический: первая фаза - человек объективирует в двух кардинальных числах две коллекции, которые он сосчитал; вторая фаза - с помощью этих чисел он реализует акт их сложения (ср. пример, приведенный Кантом во введении к трансцендентальной эстетике, раздел IV, во втором издании "Критики чистого разума");
- второй, исторический: фаза первая - человек, работающий на уровне производства в нашем обществе, считает себя принадлежащим к пролетариату; фаза вторая - во имя принадлежности к нему он присоединяется к всеобщей забастовке.
Если эти два примера взяты из областей, которые для нас наиболее контрастны в сфере конкретного - первый включает в себя операцию, всегда открытую математическому закону, второй – наглое лицо капиталистической эксплуатации, - то это потому, что, хотя они кажутся далекими друг от друга, их последствия составляют наше существование, и именно потому, что они встречаются друг с другом в конкретном в двойном обратном порядке: самая субъективная из наук создает новую реальность, а тень социального распределения вооружается символом в действии.
Здесь противопоставление точных наук и тех, для которых нет причин отказываться от названия "предположительные", уже не кажется приемлемым - за отсутствием каких-либо оснований для такого противопоставления.
Ведь точность следует отличать от истины, а предположение не исключает строгости. И даже если экспериментальная наука черпает свою точность из математики, ее отношение к природе не становится менее проблематичным.
В самом деле, если наша связь с природой побуждает нас поэтически задуматься, не ее ли собственное движение мы заново открываем в нашей науке, то настановится ясно, что наша физика - это просто умственная фабрикация, инструментом которой является математический символ
. ... cette voix
Кто знает, когда она зазвучит.
Не быть больше голосом человека
Не меньше, чем онды и дерева,
Ведь экспериментальная наука определяется не столько величиной, к которой она фактически применяется, сколько измерением, которое она вводит в реальность.
Это можно увидеть на примере измерения времени, без которого экспериментальная наука была бы невозможна. Часы Гюйгенса, которые одни придали экспериментальной науке точность, - это всего лишь орган, воплощающий гипотезу Галилея о равноускоренности тел, то есть гипотезу о равномерном ускорении, которое наделяет своим законом, поскольку оно одно и то же, любой вид падения.
Забавно отметить, что прибор был закончен до того, как стало возможным проверить гипотезу наблюдением, и что этим фактом часы сделали наблюдение бесполезным в то же время, когда они предложили ему инструмент своей строгости.
Но математика может символизировать и другой вид времени, в частности, интерсубъективное время, структурирующее человеческие действия, формулы которого нам начинает давать теория
