Затем она сообщила в полицию об угрозе (умолчав, естественно, о погоне на шоссе), и всю последнюю неделю ее дом находился под постоянным наблюдением полиции. Джим пришел домой позже в тот же вечер и, услышав о том, что произошло, быстренько побросал в рюкзак кое-какую одежду и покинул город. С тех пор она ничего о нем не слышала.
Хотя в словах Пенни не было слышно сожаления о том, как она себя вела, – наоборот, казалось, она рассказывает об этом с удовольствием, в глубине присутствовало сожаление. Позже ночью она стала волноваться, плохо спала, и ей приснился такой важный сон:
Я брожу по комнатам какого-то старого учреждения. Наконец я открываю дверь и вижу двух мальчиков, стоящих на возвышении, напоминающем сцену. Они кажутся похожими на моих сыновей, но у них длинные волосы, как у девочек, и одеты они в платья. Только все как-то неправильно: платья грязные и надеты наизнанку и задом наперед. Туфли тоже надеты не на ту ногу.
Сон меня ошеломил. Я увидел в нем столько много-обещающих намеков, что не знал, с чего начать. Во-первых, я подумал об отчаянных попытках Пенни удержать всех вместе, создать прочную семью, которой у нее никогда не было в детстве, и о том, как это вылилось в ее непреклонное решение купить дом и место на кладбище. А сейчас стало очевидно, что удержаться не удалось. Ее планы и ее семья разбились вдребезги: дочь умерла, муж ушел, один сын в тюрьме, другой – в бегах.
Мне оставалось только высказать вслух эти горькие мысли и посочувствовать Пенни. Мне очень хотелось оставить достаточно времени для обсуждения ее сна, особенно его последней части, касающейся двух ее маленьких детей. Первые сны, рассказываемые пациентами во время терапии, бывают особенно богаты деталями и часто способны прояснить очень многое.
Я попросил Пенни описать основные чувства этого сна. Она сказала, что проснулась в слезах, но не могла распознать, какая часть сна вызывает боль.
– А как насчет двух маленьких мальчиков?
Она сказала, что было что-то трогательное и жалкое в том, как они были одеты, – туфли не на ту ногу, грязные платья наизнанку. А платья? Что там с длинными волосами и платьями? Пенни не могла объяснить это, разве что тем, что, может быть, вообще не стоило заводить мальчиков. Может быть, она хотела бы, чтобы они были девочками? Крисси была чудесным ребенком, хорошо училась, была красивой, музыкально одаренной. Крисси, как я догадывался, была тайной надеждой Пенни: именно она могла бы спасти семью от проклятья нищеты и преступлений.
– Да, – печально продолжала Пенни, – сон совершенно правильно изобразил моих сыновей – и одеты не так, и обуты не так. С ними вообще все не так – и всегда было. Они все время приносили только проблемы. У меня было трое детей: один ангел, а двое других – вы только посмотрите на них: один в тюрьме, другой – наркоман. У меня было трое детей – и умер не тот.
Пенни охнула и закрыла рот рукой.
– Я и раньше думала об этом, но никогда не говорила вслух.
– Как это звучит для вас?
Она опустила голову, почти уронила ее на колени. Слезы стекали по ее лицу и капали на джинсовую юбку.
– Бесчеловечно.
– Нет, наоборот. Я слышу в этом лишь человеческие чувства. Может быть, они выглядят не слишком благородными, но так уж мы устроены. Имея трех таких детей, как у вас, и оказавшись в подобной ситуации, какой родитель не почувствовал бы, что умер не тот ребенок? Я стопроцентно подумал бы то же самое!
Я не знал, чем еще ей помочь, но она никак не показала, что слушает меня, и поэтому я повторил:
– Если бы я оказался в вашей ситуации, я чувствовал бы то же самое. – Она по-прежнему не поднимала головы, только кивнула еле заметно.
Поскольку подходил к концу наш третий час, было бессмысленно притворяться, что мы с Пенни не занимаемся терапией. Поэтому я открыто это признал и предложил ей встретиться еще шесть раз и попробовать сделать все, что в наших силах. Я подчеркнул, что из-за других обязательств и запланированных поездок мы не сможем встречаться дольше, чем эти шесть недель. Пенни приняла мое предложение, но сказала, что у нее большие проблемы с деньгами. Могли бы мы договориться о том, чтобы она вносила плату постепенно, в течение нескольких месяцев? Я заверил ее, что терапия будет бесплатной: поскольку мы начали встречаться в рамках исследовательского проекта, то с моей стороны было бы непорядочно изменить контракт и выставить ей счет.
Собственно говоря, мне было нетрудно принимать Пенни бесплатно: я хотел больше узнать об утрате, и она оказалась отличным учителем. Как раз на этом сеансе она подсказала мне идею, которая могла бы пригодиться в моей будущей работе с пациентами, пережившими утрату: прежде чем научиться жить с мертвыми, человек должен научиться жить с живыми. Казалось, что Пенни предстоит огромная работа над ее взаимоотношениями с живыми: особенно с ее сыновьями и, возможно, с мужем. И я предположил, что именно этим мы займемся в оставшиеся шесть часов.
Умер не тот. Умер не тот. Следующие два наших сеанса состояли из многочисленных вариаций на эту больную тему – процедура, известная профессионалам как проработка. Пенни выражала сильный гнев на своих сыновей – негодование не столько по поводу того, как они жили, сколько по поводу того, что они вообще жили. Только после того, как она вконец вымоталась, когда осмелилась высказать все то, что чувствовала в течение последних восьми лет (с тех пор, как впервые услышала, что ее Крисси умирает от рака), – что она махнула рукой на своих сыновей, что Брент в шестнадцать лет уже безнадежен, что она годами молилась о том, чтобы тело Джима перешло к Крисси («Зачем оно ему? Он все равно собирается убить его – либо наркотиками, либо СПИДом. Почему его тело нормально работает, а маленькое тело Крисси, которое она так любила, съедено раком?») – только после того, как Пенни высказала все это, она смогла остановиться и осмыслить все, что сказала.
Мне оставалось только сидеть и слушать и время от времени уверять ее, что это вполне человеческие чувства, и она – всего лишь человек, если думает так. Наконец настало время перевести внимание на ее сыновей. Я стал задавать ей вопросы – сначала мягко, но постепенно увеличивая напряжение.
Всегда ли ее сыновья были трудными? Родились ли они трудными? Что в их жизни могло подтолкнуть их к тому выбору, который они сделали? Что они испытывали, когда умирала Крисси? Насколько они были напуганы? Говорил ли кто-нибудь с ними о смерти? Как они отнеслись к покупке места для захоронения – места рядом с Крисси? Что они чувствовали, когда их бросил отец?
Пенни мои вопросы не понравились. Вначале они ее испугали, затем стали раздражать. Постепенно она начала понимать, что никогда не рассматривала то, что происходило в семье, с точки зрения своих сыновей. У нее никогда не было по-настоящему хороших отношений с мужчиной, и, возможно, ее сыновья расплачивались за это. Мы поговорили о мужчинах в ее жизни: об отце (не оставившем следа в ее собственной памяти, но вечно вызывающим поток проклятий у ее матери) – когда ей было восемь лет, он оставил ее, уйдя из жизни; о любовниках ее матери – череде сомнительных ночных персонажей, исчезавших с рассветом; о первом муже, бросившем ее через месяц после свадьбы, когда ей было семнадцать лет; о втором – недалеком алкоголике, покинувшем ее, когда она горевала.
Несомненно, в последние восемь лет она уделяла сыновьям слишком мало внимания. Пока Крисси болела, Пенни проводила невероятно много времени с ней. После смерти Крисси Пенни оставалась недоступной для своих сыновей: досада, которую она чувствовала по отношению к ним, во многом лишь потому, что они живы, а Крисси – нет, создавала между ними стену отчуждения. Ее сыновья выросли трудными и нелюдимыми, но однажды, перед тем как они окончательно закрылись от нее, они сказали, что нуждаются в ней: они хотели, чтобы она уделяла им тот час, который проводила каждый день, ухаживая за могилой Крисси.
Как подействовала смерть на ее сыновей? Мальчикам было восемь лет и одиннадцать, когда у Крисси началась смертельная болезнь. Они могли быть напуганы тем, что произошло с их сестрой; они тоже могли тосковать по ней; они могли осознать неизбежность собственной смерти и прийти в ужас от этого – ни одну из этих возможностей Пенни никогда не рассматривала.
Был еще вопрос по поводу спальни ее сыновей. В маленьком домике Пенни было три маленькие спальни, и мальчики всегда жили вместе, а у Крисси была отдельная комната. Без сомнения, это возмущало их, пока Крисси была жива, но каким же должно было быть их негодование теперь, когда Пенни отказалась отдать им комнату сестры после ее смерти? И что они чувствовали, видя листок с последней волей и завещанием Крисси, в течение последних четырех лет прикрепленный к холодильнику магнитом в виде металлической клубнички?
