нему с любовью. Сомнения насчет интеллектуальных способностей Юры разделяли как его друзья, так и те, кого сложно было к ним причислить, но все сходились в одном: он был прирожденным лидером, без которого московская
Система хиппи была бы немыслима. Безусловно, он был менее образован, чем многие из его компании (после окончания восьмилетки он пошел сначала в техникум, учиться на машиниста поезда, а затем в театральный, но и там и там продержался недолго), и не входил в круг московской интеллигенции, но друзья считались с его мнением в вопросах стиля и идеологии и отдавали должное его дерзкой храбрости. По количеству участников его центровая
Система скоро превзошла салон Светы Марковой. У него было много новаторских идей в отношении московского хипповского сообщества. Тогда как круг Марковой, по сути, воспроизводил практику сообществ эпохи оттепели, создававшую квазиобщественную сферу в закрытых и замкнутых пространствах личных комнат и квартир, Юра Солнце претендовал на публичные пространства: улица Горького, проспект Калинина, центральные кафе и концерты в университетах. Он собирался основать коммуну хиппи в Молдавии и мечтал о том, что когда-нибудь советское общество поймет и признает хиппи[171]. Он был веселым и щедрым и получил прозвище Солнце не только из‐за своего необычно круглого лица[172]. В то же время он был сорвиголова, свободный духом и бесстрашный — качества, которыми все восхищались. Он не обращал внимания на постоянные облавы милиции и комсомольских дружинников и часто провоцировал свои собственные аресты, отвлекая таким образом внимание от других[173]. Комсомольский документ от 1972 года, в котором его называют «главным хиппи», свидетельствует о том, что Юра находился под наблюдением властей уже начиная с 1967 года[174]. «Стоять на учете», без сомнения, было эвфемизмом для постоянных преследований и притеснений. Александр Липницкий вспоминал о нем так: «Я считаю, что он был человеком искренним, талантливым, природным лидером. И он не вписывался совершенно. Он в Советском Союзе не мог никуда попасть. Сейчас люди с идеями могут найти себе применение, а тогда — нет. И если ты был человеком внутренне независимым, то твой талант пропадал. Вот он у него и пропал».
На протяжении долгого времени Солнце фигурировал в моем исследовании как человек, о котором можно было узнать только со слов его друзей-приятелей, многие из которых помнили его уже только как алкоголика с многолетним стажем. Большинство моих собеседников встречали его тогда, когда он был мертвецки пьян. Тем не менее почти в конце моих поисков Солнце ожил для меня совершенно неожиданным и удивительным образом: в моих руках вдруг оказался его личный архив. Вернее, он оказался передо мной на кухонном столе его брата, который хранил его все эти годы. Это было настоящее сокровище — написанные им повести, пьесы и короткие рассказы. Скоро стало очевидным, что стиль письма Юры был преимущественно автобиографическим. Его главные герои, похоже, всегда говорили за него.
Читая все то, что Юра после себя оставил, я узнала про него две важные и достаточно любопытные детали. Во-первых, даже если он не соответствовал идеалу интеллигента, он определенно к этому стремился. Он писал прозу и стихи, размышлял над прочитанными книгами и находился в поисках истины, которая могла бы наполнить его жизнь смыслом. Во-вторых, из Юриных сочинений видно, что он стремился не к аутсайдерству, а к тому, чтобы быть включенным в советский канон. Краткая характеристика Юла, главного героя его рассказа «Чужой», дает отличное представление о том, каким Юра сам себя видел:
Юл — сложный характер. Из рабочей интеллигенции, хорошо воспитан, увлекающийся искусством, мечтатель, склонен к философии, одарен прекрасными данными, как умственными, так и физическими, впечатлителен, добивающийся своих целей, справедлив, ищущий смысл жизни, желает понять людей и себя, ищет то, что называет целью своего присутствия в этом мире и свое назначение, живет двойной жизнью, под маской беспечности и веселья, натуральное лицо разочарования, пессимизма, но не окончательно разуверевшийся в людях и жизни, а надеющийся на лучшее[175].
Что удивительно (или, возможно, как раз наоборот) — это то, что молодой человек, которого часто описывали как совершенного антисоветчика, создает персонажа, который мог бы быть героем произведения соцреализма: положительный, но мечущийся юноша, который взрослеет, сталкиваясь с испытаниями, и у которого есть мечта — сделать что-нибудь «хорошее». Его личные достижения полностью совпадают с общественными. Во второй части Юра рисует своего героя Юла в темных красках, с каждым предложением оставляя ему все меньше надежд, отходя тем самым от траектории со счастливой развязкой, как это должно было быть в советском романе. Юрий пишет, что Юл увлекся наркотиками, псевдофилософией, вином и в конечном счете попытался свести счеты с жизнью, перерезав себе вены. После больницы он хотел было начать новую жизнь, но с истинного пути его сбил некий фарцовщик по имени Борис. Юл хочет верить в людей, но приходит к выводу, что миром правят деньги. «Чистые и честные только дети», — заключает он. Эти мотивы проходят сквозь большинство рассказов Солнца: Weltschmerz (нем. мировая скорбь, боль), разочарование, самоповреждение, суицид. Как рассказал его брат, сам Юра никогда не резал себе руки и не пытался покончить жизнь самоубийством, но и то и другое часто случалось в его кругу. Если оставить в стороне чрезмерное увлечение Юры советской концепцией поиска смысла жизни (а также его целеустремленность), рассказ «Чужой» напоминает нам о том, что в Советском Союзе, как и на Западе, хиппи появились вовсе не потому, что молодежь искала еще какую-то возможность хорошо поразвлечься. Мрачной изнанкой глобального хипповства было юношеское разочарование в мире, где царили ложь и алчность. Это означало, что по обе стороны железного занавеса к движению хиппи, обещавшему справедливость и истину, примыкали наиболее чувствительные и глубоко думающие молодые люди. Обращение к детям как невинным созданиям (которые, конечно, были alter ego хиппи) здесь также не случайно: это созвучно как советским, так и хипповским идеалам. Юрины сочинения говорят о том, что под внешней маской бесконечного веселья скрывалась страдающая и подчас отчаявшаяся душа. Многочисленные истории о случаях самоповреждения среди хиппи свидетельствуют о том, что такие чувства испытывали не только московские хиппи, но и многие советские молодые люди, которые зачастую ощущали себя чужими в этом мире. Это отчуждение было намного глубже, чем обычное разочарование в советском образе жизни[176]. Несмотря на то что суицид и самоповреждения были нередким явлением, все это совершенно не обсуждалось среди хиппи. Наоборот, сообщество служило убежищем от страданий. Так что одновременно с описанием этой
