Читаем без скачивания Милые кости - Элис Сиболд

Лен остановился перед нашим крыльцом, докуривая сигарету. Было еще рано, но в воздухе со вчерашнего дня висела сырость. Всю неделю прогноз сулил дожди и грозы, которые в наших местах не редкость, однако влага не падала свержу, а только обволакивала спину липкой испариной. Это было последнее посещение дома моих родителей, когда Лен чувствовал себя свободно.

Из дома донеслось бормотание — женский голос, загасил сигарету о полоску цемента у живой изгороди и взялся за тяжелую медную колотушку. Не успел он ее отпустить, как дверь распахнулась. — Я чувствую — дымом тянет, — сказала Линдси. — Не расслышал: что ты там говорила? — Курить — здоровью вредить.

— Папа дома?

Линдси посторонилась, приглашая его войти. Пап! — крикнула моя сестра в глубь дома. — тебе Лен!

— Ты была в отъезде? — спросил Лен.

— Только что вернулась.

Моя сестра вышла к нему в спортивной футболке Сэмюела и чужих тренировочных штанах. Ей уже влетело от мамы за то, что она не привезла обратно ни одной своей вещи.

— Родители, наверно, соскучились.

— Кто их знает, — сказала Линдси. — Может, они только рады были меня спровадить.

Лен в душе согласился. Он и сам видел, что в последнее время моя мама стала спокойнее. Линдси сообщила:

— Бакли построил у себя под кроватью город и назначил вас начальником полицейского управления.

— Серьезное повышение в должности!

Они услышали папины шаги по верхнему коридору, а потом умоляющий голос Бакли. Линдси по опыту знала, что отец ни в чем не может ему отказать. Мои папа с братом спустились по лестнице, сияя улыбками.

— Приветствую, Лен. — Отец пожал ему руку.

— Доброе утро, Джек, — сказал Лен. — Как поживаешь, Бакли?

Держа Бакли за руку, папа поставил его перед Леном, и тот учтиво склонил голову:

— Ходят слухи, мне доверено возглавить полицейское управление?

— Так точно, сэр.

— Не знаю, заслужил ли я такую честь.

— Кто же заслужил, если не вы, — добродушно вставил мой отец.

Он всегда радовался приходу Лена Фэнермена. Каждая встреча придавала ему уверенности, что между ними существует понимание, что у него есть поддержка, что он не одинок.

— Ребятки, мне надо потолковать с вашим папой.

Линдси утащила Бакли на кухню, посулив накормить его завтраком, а сама в это время вспоминала напиток под названием «медуза», которым угощал ее Сэмюел: на дне «пьяная вишня», потом сахарный песок и джин. Они взяли соломинки и хотели всосать через них вишни, минуя сахар и алкоголь. От этого только разболелась голова, а губы перепачкались красным.

— Может, позовем Абигайль? Хотите кофе?

— Джек, — остановил его Лен, — новостей у меня нет. Скорее, наоборот. Давайте присядем.

Я видела, как папа с Леном направились в гостиную. Гости теперь сюда не заглядывали. Опустившись на краешек стула, Лен ждал, чтобы мой папа сел напротив.

— Выслушайте меня, Джек, — начал он. — Речь пойдет о Джордже Гарви.

Отец просиял:

— Ну вот! А вы говорите, нет новостей!

— Не совсем так. Я должен вам кое-что сказать от имени нашего отдела и от себя лично.

— Слушаю.

— Мы просим вас больше не звонить в участок по поводу Джорджа Гарви.

— Но ведь…

— Повторяю, это и моя личная просьба. У нас нет доказательств, которые хотя бы косвенно указывали на его причастность к убийству. Собачий вой и свадебный шатер к делу не приобщить.

— Я знаю, это он, — сказал мой отец.

— Допустим, у него есть определенные странности, но это не значит, что он убийца.

— Да откуда такая уверенность?

Лен Фэнермен еще что-то говорил, а моему отцу грезился голос Руаны Сингх, повторяющий все те же адова, и дом мистера Гарви, и выброс осязаемых токов, и ледяной взгляд этого соседа. Непроницаемый мистер Гарви оставался единственным человеком в мире, Который мог меня убить. По мере того как Лен приводил доводы против, мой отец все более убеждался в своей правоте.

— Итак, вы снимаете с него все подозрения, — подытожил он.

Линдси стояла в дверях, навострив уши, — в точности как тогда, когда Лен и офицер в форме принесли ракет с моей вязаной шапкой. У Линдси была точно такая же. В тот день она потихоньку сунула свою шапку в ящик со старыми куклами и задвинула его в дальний угол стенного шкафа. Она не могла допустить, чтобы мама снова услышала звон бубенчиков.

Перед ней был наш отец, чье сердце, мы знали, удерживало нас всех вместе. Удерживало истово и надежно; дверцы открывались и закрывались, словно клапаны волшебной флейты; так оттачивалось искусство отцовской любви, которая окутывала нас чудесным звуком, теплой мелодией. Линдси сдвинулась с порога и сделала шаг вперед.

— Линдси, здрасьте-пожалуйста, — обернулся к ней Лен.

— Детектив Фэнермен…

— Я тут говорил твоему папе…

— Что вы сдаетесь.

— ЕСЛИ бы нашелся хоть какой-нибудь повод для подозрений…

— Дело закрыто? — спросила Линдси.

Можно было подумать, ее устами говорит жена нашего отца, а не просто старшая и более ответственная из детей.

— Не сомневайся: мы проверили все зацепки.

Папа и Линдси услышали (а я увидела), как по лестнице спускается моя мама. Бакли вылетел из кухни и с разбегу ткнулся в ноги отцу.

— Лен, — обратилась моя мать к детективу, поплотнее запахивая махровый халат, — Джек предложил вам кофе?

Отец смотрел на свою жену и Лена Фэнермена.

— Полиция дает откат. — Линдси бережно взяла Бакли за плечи и прижала к себе.

Откат? — переспросил Бакли. Он всегда пробовал новые слова на вкус, как леденцы.

— Не поняла.

— Детектив Фэнермен пришел сказать, что папа их уже задолбал.

— Нет, Линдси, — попытался возразить Лен, — я такого не говорил.

— Какая разница, — ответила Линдси.

Моей сестре захотелось немедленно перенестись назад, в лесной лагерь, в тот мир, который вращался вокруг них с Сэмюелом, причем не без участия Арти, в последнюю минуту предложившего использовать убойную силу сосульки, что и обеспечило их команде победу в конкурсе.

— Пойдем, папа, — сказала она.

Мало-помалу мой отец все расставил по местам. Ответы не имели никакого отношения ни к Джорджу Гарви, ни ко мне. Их подсказали глаза моей матери.

Той ночью, как бывало все чаще и чаще, мой отец долго сидел в одиночестве у себя в кабинете. Он не мог поверить, что мир вокруг него рушится, — можно было этого ожидать после удара, который нанесла ему моя смерть. «Такое ощущение, будто на голову льется поток лавы, — писал он в своем блокноте. — в отношении Харви: Абигайль считает, что Фэнермен прав».

Мерцание поставленной на подоконник свечи сбивало его с мысли, хотя слева ровно светила настольная лампа. Откинувшись на спинку видавшего виды деревянного стула, какие были знакомы ему еще со студенческих лет, он прислушался к тихому поскрипыванию дерева. На работе он уже не справлялся со своими обязанностями. Изо дня в день его непонимающий взгляд скользил по столбцам каких-то чисел, которые отказывались соотноситься со страховыми полисами. С пугающей частотой он допускал ошибки; его терзал страх, еще более мучительный, чем в первые дни после моего исчезновения, что он не сможет поднять двух оставшихся детей.

Папа встал и вытянул руки над головой, пытаясь проделать несложные упражнения, рекомендованные нашим семейным доктором. Мне было видно, как его туловище принимает неуклюжие, странные позы, совершенно ему не свойственные. Как будто он, страховой служащий, ни с того ни с сего решил выучиться на танцора. Как будто готовился выступать на Бродвее в паре с Руаной Сингх.

Он щелкнул выключателем настольной лампы; теперь комнату освещало только мерцание свечи.

После этого он перебрался в мягкое зеленое кресло, самое уютное. Именно здесь я нередко заставала его спящим. Комната превращалась в убежище, кресло — в материнское чрево, а я стояла на страже. Вглядываясь в огонек свечи, он размышлял, что делать дальше, и вспоминал, как мама вздрогнула от его прикосновения и метнулась к другому краю кровати. Но стоило появиться этому фараону — и она прямо расцвела.

Горящая свеча, как обычно, бросала призрачный отсвет на оконное стекло. Наблюдая за этими двойниками — настоящим огоньком и его призраком, отец начал впадать в дремоту, сквозь которую проступали мысли, переживания, события минувшего дня.

А когда он уже был готов погрузиться в сон, мы с ним вместе заметили одно и то же: еще один огонек. Снаружи.

С такого расстояния он напоминал луч карандашного фонарика. Этот одинокий бледный луч скользил по газонам перед домами, смещаясь в сторону школы. Мой папа стал приглядываться. Время уже перевалило за полночь, но луна, вопреки обыкновению, светила совсем тускло и даже не позволяла различить очертания домов и деревьев. Мистер Стэд, который по вечерам катался на велосипеде е одной фарой, ни за что не стал бы портить соседские газоны. Да и вообще в такое время суток мистер Стэд уже видел десятый сон.