Мне уже хотелось выбросить в мусоропровод продукты, которые я купила для Мастоцкого. Мне нет дела до Кирилла! Я люблю Феликса! С ним произошло что-то... из рук вон... Он явно нуждается в моей помощи! Иначе не прислал бы этого письма... Стоп! А как же он его прислал, если на конверте нет даже адреса? Одно только мое дурацкое старорежимное имя! Неужели он приходил, а меня не было? Феликс хотел меня видеть, а я затаривалась мясом с овощами для Кирилла! Какой кошмар!!!
Ага! Приходил и захватил с собой на всякий случай аккуратненький беленький конвертик... Вы носите с собой беленькие конвертики на всякий случай? Уверена, что нет! И я – никогда! Если бы мне приспичило написать что-нибудь человеку, которого не застала дома, я просто оторвала бы кусок объявления, которые всякие паразиты лепят возле крыльца чуть ли не каждого дома, а на его обратной стороне как раз и...
А может быть, Феликс написал письмо на том самом Витебском вокзале, на который меня приглашал? Точно! А письмо попросил отнести какого-нибудь надежного человека...
Я понимала, что все мои рассуждения не выдерживают никакой критики, но мне хотелось думать именно так. Мне хотелось, чтобы Феликс во мне нуждался, чтобы назначал тайные свидания, чтобы кто-то носил от него письма, а я... А я готова была бежать за ним на край света. Я так истосковалась по нему, что уже не вспоминала ни покойную Наташу, ни ее мать, ни Дану Росс. Прижав письмо к груди, я быстренько поднялась на лифте в квартиру, забросила продукты в холодильник, потому что они могут пригодиться не только Мастоцкому, и поехала на Витебский вокзал. Я была у табло с расписанием в 15.55. Феликса возле него не было. Это меня не расстроило. Он же четко написал: будет ждать с 16.00 до 18.00. Он, конечно же, придет минут через пять-десять, а интервал ожидания продлил до шести вечера из-за меня. Он же не знал, как скоро я смогу примчаться на вокзал.
Феликса не было ни в 16.10, ни в 16.30, ни в 17.30, ни в 18.00. Я напряженно вглядывалась в снующую мимо меня вокзальную публику с чемоданами и ручными тележками. Мои мозги вскипели и заработали в стиле какой-нибудь Агаты Кристи: вдруг пришло на ум, что Феликс мог изменить внешность. Трудно, конечно, представить, каким образом Плещеев смог бы закамуфлировать свою могучую стать, но, например, надеть парик и темные очки – это ведь запросто...
В 19.30 я поняла, что опять схожу с ума. Парики... очки... тайные письма... Наверняка не было никакого письма... Просто я, выгнав из своего дома Маугли, который меня худо-бедно отвлекал от свалившихся проблем, опять впала в состояние психоза. Хорошо, что Кирилл приезжает не завтра. Сегодня я как следует отосплюсь, шарахнув для верности таблетки три снотворного, завтра приготовлю его обожаемый борщ, куриные котлетки в сухариках... и... послезавтра пойду с ним в загс.
Уже в метро я нащупала в кармане письмо. Вытащив его на тускловатый свет электрички, еще раз прочитала короткий текст. Письмо мне не привиделось. Письмо БЫЛО! Я резко смяла его, и бумага захрустела в моих пальцах. Девушка, которая читала книгу рядом со мной, вздрогнула от этого звука и даже смущенно улыбнулась: мол, ничего... хрустите на здоровье...
Входная дверь в мою квартиру была чуть приоткрыта. У меня упало сердце. Феликс! Он не смог приехать на вокзал и примчался прямо сюда, а я-то, дура, столько времени потеряла у табло с расписанием! Или... Или это раньше времени возвратился Мастоцкий? Или они там оба? Сидят друг против друга и не знают, чего ожидать от противника? Но дверь-то могли прикрыть... мало ли что...
На мысли «мало ли что» я осторожно протиснулась в приоткрытую дверь, потому что уже понимала: там нет ни Феликса, ни Кирилла, разве что они успели поубивать друг друга. В квартире было слишком тихо... Слишком... Но это была моя квартира, и я не могла не посмотреть, что внутри ее делается... тем более что замок был... явно... сломан...
В квартире ничего не делалось. Там уже давно все было сделано, то есть перевернуто кверху дном. Все полки были раскрыты, все ящики выдвинуты. Их содержимое в беспорядке валялось на полу. Вместо страха я испытала чувство гадливости. Все мои вещи были осквернены, их касались грязные руки мерзких людей, возможно, больных нехорошей и абсолютно неизлечимой болезнью. Я перешагивала через свои книги, компьютерные диски, белье, обувь, внимательно оглядывая комнату. Не просто так у меня рылись. Хотели найти что-нибудь ценное. А что у меня ценного? Ничего...
Крышка зеркального бара была откинута. У меня никогда не хранилось в баре вино. Там стояла косметика, шкатулки с моими любимыми камнями и хранилось портмоне с небольшой суммой денег. Ну конечно... вон оно, раззявленное портмоне... Представляю, как разозлились эти ублюдки, когда вытащили из него три жалкие тысячи. Ха! Больше у меня не было! Зря они рылись в белье и книгах! Вот чего мне действительно жалко, так это моих украшений. Шкатулки, похоже, пусты... Немного же эти кретины выручат за кораллы, змеевик, бирюзу, халцедон, янтарь и прочие самоцветы.
Осторожно переступая ногами, чтобы не споткнуться и не рухнуть на какой-нибудь пустой остроугольный ящик, я подобралась к бару, вплотную к которому придвинули кресло. Я слегка откатила его в сторону и... расплакалась. Мои любимые камни лежали на полу в самом жалком состоянии. Было такое впечатление, будто их специально дробили каблуками от злости, что в шкатулках не оказалось золота и бриллиантов. Всхлипывая и кусая губы, я опустилась на пол и принялась перебирать руками осколки своих украшений. Вот это колье я купила себе на прошлый день рождения, а эти серьги – без всякого повода... просто так... за красоту...
Я глотала слезы и выла, будто эти раздавленные камни были для меня дороже всего в жизни. Мне казалось, я чувствовала их боль, будто это мои кости только что безжалостно переламывали с хрустом. Да что там: я готова была действительно подставить под тяжелые сапоги свои руки и ноги, только бы в живых остались мои украшения... моя радость... мои друзья...
– Тоня! Что случилось?! Ты где?! – услышала я знакомый голос Мастоцкого. Он не мог видеть меня, сидящую на полу за креслом, но вой он, безусловно, слышал. У меня не было никакого желания отзываться, но и прекращать стенать я не хотела. Я собиралась это делать вечно. Выть и ласкать руками осколки самоцветов. О! Как же сладка была моя боль! Все, что должно наступить после того, как я встану с пола, отвратительно и безотрадно, а потому я не хотела вставать. Это он – тот особенный день: число 349, месяц Мц гдао! Привет тебе, гоголевский сумасшедший!
Я не хотела видеть Кирку, который все-таки явился не запылился раньше времени. Я не хотела ничего объяснять ему. Мне не нужно было его участие. Мне нужно было, чтобы время остановилось за минуту до прихода Мастоцкого. Но... кому интересно то, чего мне хотелось, чего не хотелось! В конце концов Кирилл обнаружил меня за креслом.
