Я основательно струхнула и поступила не как разумная особь, с развитым чувством самосохранения, а как все те придурки из фильмов ужасов: «Там так темно и страшно! Давайте пойдём туда и посмотрим, что это там скребется/воет/чавкает/стучит!» А если конкретно — подкралась к нише на цыпочках, почти бесшумно, только замерзший ковер похрустывал, и заглянула.
Эркер обставлял фанат Ланселотов, Артуров и прочих железнолобых печального образа. Образов имелось несколько, и один из них шевелился, поскрипывал застоявшимися шарнирами, поводил плечами и разглядывал щелястым шлемом латные руковицы. У меня зашевелилось тоже. Волосы от ужаса и замороженный ковёр под ногами. Причём последний, кажется, пытался свернуться и отползти, и мешала ему только я. Мы с ковром переглянулись и дружно дали деру. Я по ковру, ковёр за мной. Самым надежным местом нам показалась библиотека. Двери в нее были массивные, открывались внутрь и великолепно подпирались изнутри тяжелым стулом с высокой спинкой. Съежившийся от страха, не иначе, ковер шустро поджал бахрому, дверь захлопнулась, стул уперся спинкой в ручки. А я на стул еще и уселась. Для надежности! Ковер пошебуршился у меня в ногах и порыве благодарности ткнулся кисточкой в щиколотку.
Я взвизгнула и дернулась. Господи, наплодила чудес! Куда теперь девать? Или само развеется?
За дверью послышались шаркающие шаги, сопровождающиеся мерзким скрипом ржавого железа и позвякиванием. Интересно, а это тоже мое нечаянное творение? Может, ну ее, эту магию… Я даже уже почти раскаялась, согласилась отречься от суперсилы и почти приняла постриг, как жутенькие металлические звуки в коридоре разбавились руганью, дребезжанием, грохотом падений, глухим и звонким, и руганью со знакомыми вибрирующими обертонами. В груди стало щекотно и чуточку страшно. Я притихла и даже дышать перестала. Ковер тоже не дышал. Он же ковер.
В ушах тоненько зазвенело, из-под двери дохнуло теплом, а потом фигурная ручка повернулась. Дверь толкнули. Стул поехал вместе со мной. Ковер мужественно попытался упереться, но понял, что силы неравные и прикинулся тряпкой. Мне ничего не оставалось, как покинуть самодвижущуюся мебель и юркнуть за ближайший стеллаж.
С некоторых пор, вы даже наверняка догадываетесь с каких, тесно стоящие стеллажи в полутемных, пахнущих бумажной пылью помещениях, вызывают у меня ненужные воспоминания и неприличные ассоциации. То, что обнаруживший в коридоре мой магический беспредел владелец бархатистых обертонов меня не найдет, шансов было мало, но усиленная алкоголем дурь продолжала прятать мое тело в густой тени. Тело зажимало ладошками рот. Телу было смешно. Мы с ним (дурь отдельно, тело отдельно) еще ни разу не играли в прятки с бесями, или кем там оборачивался коварный похититель дев из других реальностей.
Анатоль вошел, запнулся о завернувшийся край ковра (спасибо, ты настоящий джентльмен!), прогрохотал опрокинувшимся стулом. Я захихикала в ладошки. И отползла подальше в тень. Разом вспыхнули все свечи, но я на удивление удачно выбрала дислокацию: мне прекрасно было видно герцога дор Лий, а вот ему меня нет.
— Прекрати это ребячество, выходи и поговорим, как взрослые люди.
Вот как он это делает!? Вот ничего же такого не сказал, а нагнал такой сладостной жути, что внутри все свернулось комком. По крови бродил жар от огненной воды, он толкал на безумства и подергать тигра за усы. Я продолжала следить за мужчиной сквозь щелку между корешками книг и полкой. На канцлере были темные узкие заправленные в сапоги брюки, рубашка с широкими рукавами и отделанными кружевом манжетами и небрежно расстегнутый зеленый с золотым камзол до середины бедра. Черные волосы живописно растрепались. Тонкие крылья носа едва заметно вздымались в такт дыханию, словно он пытался найти меня по запаху. Правая рука была чуть приподнята, пальцы собраны щепотью… Сейчас как колданет!
Мы с телом откровенно пускали восторженные слюни. Даже мерзкий характер и стремление выставить меня виноватой во всех казскийских бедах не мешали любованию. Скорее помогали, дополняя образ притягательного киношного злодея-обаяшки. Сильно подозреваю, что градусы сыграли не малую роль, но я люблю красивое! Не важно, что.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
— Мари-Энн? — вкрадчиво произнес Анатоль, я почувствовала, что растекаюсь лужицей, сердце трепыхнулось.
— Ну, как знаешь, — холодно продолжил он, и свет пропал.
Тьма обняла за плечи и расцветилась миллионом шепотков и шорохов, в которых прятались крадущиеся шаги, пульс грохотал в ушах. Найдетнайдетнайдетнайди… щеки горели, пальцы, наоборот, сделались ледяными. Воздух впереди шевельнулся, и в темноте вспыхнули два зеленых огня, разрезанные вертикальными черточками зрачков.
— А-а-а! — заорала я и от неожиданности швырнула в страшное первым, что попалось под руку — выдернутой с полки книгой.
Грохнуло, шмякнулось, темнота сдавленно ругнулась.
— Хватит, — сказал Анатоль и затеплил в пальцах огонек.
Его лицо, окрашенное желтоватым светом, проступило сквозь мрак, обозначились плечи и руки. Глаза были нормальные. Показалось… Чуть прищурившись, глаза смотрели прямо на меня.
— Может тебя запереть? На неделю. До свадьбы, — задумчиво проговорил мужчина с огоньком. Его нос вздрогнул, принюхиваясь. Затем Анатоль чему-то кивнул, стряхнул с пальцев свет и зажег свечи в библиотеке.
— Нее наадо меня заапирать, — отозвалась я, слегка растягивая слова и предусмотрительно пятясь подальше.
Канцлер пошел на сближение.
— Почему? — Шаг. — Очень хороший выход. — Шаг. — Перестанешь в чужие кабинеты вламываться, — еще один. — Магией разбрасываться почем зря, — еще шаг. — Стены портить, нервы…
Совсем рядом. Непозволительно близко. На расстоянии ладони.
— Я… как гепард, в неволе не размножаюсь, — голос охрип, во рту пересохло, до ужаса захотелось облизать губы.
Чуть склонился.
— А если попробовать?
— З-зачем? — сдавленно произнесла я, глядя на него, как бандерлог на Каа.
— Любопытно, — дыхание обожгло ресницы, шевельнуло тонкие волоски на висках над ушами.
Мои пальцы дрогнули и коснулись горячей кожи другой руки, большой с длинными пальцами, которые мгновенно оплели мои, сжали…
«Да и начхать!» — решила я, и прильнула ртом к маячившим у меня перед глазами губам.
Гулко ударившееся в груди под рубашкой сердце, повторившее такой же кульбит вслед за моим, рука, смявшая ткань платья на плече, и горячее сильное тело, прижавшее меня к стеллажу, ясно дали понять, что тактика обороны выбрана не верная, но сопротивляться не хотелось, хотелось другого. Больше и жарче.
— Анатоль, — прошептала я, задыхаясь от поцелуев, прижимаясь теснее, вплетая свои пальцы в жесткие смоляные пряди, бросающие косые тени на его лицо, с полуприкрытыми потемневшими глазами. Черные стрелки ресниц вздрагивали, выдавая его напряжение.
Новый поцелуй. Глубже, сильнее. Руки скользят по груди на талию, опускаются ниже, подхватывают под ягодицы, приподнимают. Юбки взмывают вверх. Льну кошкой и бесстыдно обхватываю его ногами. Так жарко и сладко. Невыразимо сладко. Пламя свивается жгутом внизу живота. Обрываю поцелуй, чтобы посмотреть в его глаза цвета малахита. Рычит и снова впивается в губы. Его пальцы касаются кромки чулка, скользят по краю, выше. Кожа горит огнем от прикосновений. Дрожу, утыкаясь носом в шею — запах вишни и солнца, горячий и пряный. Провожу языком. Вздрагивает. Прижимает к себе, чтобы я почувствовала… Тянусь избавить его от мешающей одежды…
Ярко полыхнули свечи, взвиваясь языками едва не до потолка, огонь змеями побежал по стеллажу, жадно впиваясь в книги. Анатоль резко отпрянул, потянул меня на себя, выдергивая из жадных щупалец, и оттолкнул прочь, придавая ускорение потоком воздуха в спину.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
— Уходи, быстро!
Тяжелая дверь захлопнулась, отсекая меня от разошедшегося огненного шквала и его.
32
— Пожар, — затянула было я, но засомневалась и принюхалась.
Дыма не было. Им даже не пахло, хотя сразу, когда полыхнуло, и дым, и запах, и жар от огня… и прочее всякое. Сердце кувыркнулось, внутренности завязались узлом, дрожь прошла по телу от макушки до пяток от одной только тени воспоминания…
