— Откровенно говоря, меня очень удивляет, что вас до сих пор не поставили в известность.
— Я сегодня же свяжусь с Гиммлером, — невнятно проговорил Штернберг. Зельман обошёл его, посмотрел: Штернберг прижимал к лицу измятый платок. Генерал отвёл его руку — платок был весь в крови, а из-под носа среди кровавых разводов сползала вниз и ширилась яркая алая струйка.
— Это ещё что за дьявольщина?
— Всего лишь кровь, Зельман. Что вы на меня так смотрите? — спросил Штернберг очень спокойно, будто творившееся с ним следовало расценивать как обыкновенный насморк. — Это всего лишь кровь.
— Может, вы всё-таки соизволите рассказать, что случилось в Вайшенфельде, — сухо произнёс Зельман чуть погодя, когда они сидели на чугунной скамье с видом на оставшийся от парка пустырь, на далёкий забор и одинокую вышку, и Штернберг запрокинул голову на холодную жёсткую спинку, фуражку он вертел на пальце, в конце концов она упала на землю.
— Сидите, — непререкаемым тоном приказал Зельман, но Штернберг всё равно нагнулся за фуражкой.
— Слушайте, мозги из меня не вытекут.
— Не юродствуйте, Альрих. Так что произошло в Вайшенфельде? Я слушаю.
— Я же сказал, ничего особенного. Дал несколько раз кому-то по морде, сам пару раз получил. У одного кретина был пистолетик, с которым он даже не умел толком обращаться. В общем, покушение. И притом весьма бездарное.
— Покушение, возглавленное чёрным магом Мёльдерсом, — мрачно добавил Зельман. — Вы уверены, что вам и впрямь нечего мне рассказать?
— Абсолютно. Во всём этом нет ничего достойного обсуждения. Я вас уверяю.
— Честно говоря, не больно-то я вам верю…
Штернберг промолчал. О некоторых вещах генералу лучше было не знать.
Чуть левее солнечного сплетения и чуть ниже сердца в теле сидел кусок льда. Иногда он просто холодил. Иногда причинял боль. Его нельзя было увидеть. Но в этом месте немела кожа, и было ещё много отвратительных вещей, с этим связанных: ни с того ни с сего прошибал холодный пот, шла кровь носом. Лёд постепенно, правда, очень медленно, таял, и становилось лучше. Такие, астральные, раны тоже в конце концов заживают. Но если бы удар пришёлся чуть правее или чуть выше, всё могло бы закончиться очень скверно.
Вайшенфельд
5 сентября 1944 года
Из окна рабочего кабинета открывался прекрасный вид на туманные лесистые горы, живо напоминавший романтические пейзажи Фридриха. Штернберг часто отвлекался от финальной перепроверки расчётов и, подперев голову, подолгу смотрел, как клубится молочный туман в далёких ущельях, но безжалостный стук часов напоминал о времени, и он вновь склонялся над разложенными по столу чертежами капища Зонненштайн. Горный пейзаж казался символом некоего утопического немецкого совершенства, быть может, из-за того, что ему сопутствовала чета идиллических фахверковых домиков на переднем плане — с крутыми черепичными крышами, в окружении пышных фруктовых деревьев.
На первом этаже жил шумный сосед, взбалмошный полковник, имевший привычку до упора выкручивать ручку радиоприёмника, а по вечерам в основательном подпитии выходить на маленькую террасу внизу, прямо под балконом кабинета, чтобы на свежем воздухе хрипло проорать «Хорст Вессель» под аккомпанемент далёкого собачьего лая. Штернберг регулярно поливал полковника с балкона холодной водой из хрустального графина, а взамен открыл для себя много нового в области цветистых армейских ругательств. В те вечера, когда полковник со своим радио молчал, Штернберг играл этюды Шопена лучам закатного солнца.
Это случилось вечером. Он сидел за роялем, лицом к окну, к открытой балконной двери. Его пальцы замерли посреди стремительного разбега: странное щекочущее прикосновение прошло по лицу. Что-то невидимое, подобное кончику колючего пера, скользнуло по щеке, по губам, с подбородка на шею, исследовало выем распахнутой на груди рубашки, наткнулось на круглый золотой амулет и плавно пошло обратно, выше. Прикосновение завораживало, убеждало покорно сидеть и ждать… чего? Горячего куска металла в плоть. Это был взгляд прицеливающегося снайпера. Едва догадка мельком зацепила сознание, Штернберг бросился на пол, и спустя долю мгновения зазвенело разбитое стекло часов — как раз на уровне головы сидящего человека. Он на четвереньках подполз к балконной двери, запер на задвижку, стал дёргать тяжёлую портьеру. Стрелок находился в одном из опрятных домиков напротив — больше было негде.
Штернберг сидел на полу и напряжённо вслушивался, склонив голову к плечу. Внизу неугомонный полковник настраивал радио, терпеливо минуя все скрипы, взвизгивания, дождевые шорохи и призрачное бормотание. Штернберг казался сам себе таким же радиоприёмником, ловящим далёкие сигналы на сверхвысоких частотах. Полковник ближе всех, и услышать его легко: он с завидным упорством думает о выпивке. Охранников слышно гораздо хуже. Больше вроде не слышно никого — значит, вероятно, речь может идти только об одиночке-снайпере, о нём и следует немедленно сообщить охране. Штернберг выбежал в коридор — и вот тогда засёк нечто зловещее, вроде гула начинающегося землетрясения или грохота далёкой канонады. Он помчался к лестнице, по пути запнулся о злодейский приступок, про который вечно забывал, с разгона рухнул на колени — и внезапно его пронзило чудовищное предчувствие. Он заорал, стремясь опередить кошмар, предупредить четверых солдат-охранников, но ответом на его крик стали захлёбывающиеся автоматные очереди внизу. Штернберг рывком поднялся с колен и бросился обратно.
Дверь он запер — хотя не существовало на свете преграды смехотворнее, чем эти тонкие деревяшки, обрамлявшие матовое стекло почти в человеческий рост высотой. Трясущимися руками затолкал бумаги в сейф. Пистолет был в ящике стола. В глупой надежде Штернберг метнулся к балконной двери — быть может, дом ещё не успели окружить, — но едва шевельнул портьеру, в окно со двора ударил шквальный пулемётный огонь, яростно расплескавший по паркету брызги битого стекла, выбивший из потолка крошащиеся обломки штукатурки. Под автоматными очередями с рассыпчатым дребезгом лопнуло матовое стекло двери, ведущей в коридор. Штернберг тихо взвыл. Он был в ловушке.
Неизмеримо долгое мгновение он стоял, прижимаясь совершенно мокрой спиной к стене, рукояти «парабеллума» было скользко в руке. За разбитой дверью грохотали шаги.
Метнувшись из-за косяка, сквозь торчащие зубья млечного стекла ловя на мушку первого противника, Штернберг успел зацепить взглядом двух других, и, ещё до того, как восемь граммов свинца впились в бегущего впереди, двое следовавших за ним повалились на пол, сдирая с себя воспламенившуюся одежду. Штернберг швырнул себя обратно за стену, и автоматные очереди снесли остатки стекла и высекли щепы из косяка там, где он стоял полсекунды назад. Упав на одно колено, вновь вынырнул из укрытия — ещё один выстрел, ещё один упавший, и ещё один покатившийся по полу, с визгом сбивающий с себя пламя. Чужая боль вырвалась в эфир взрывной волной, от которой потемнело в глазах, — нет, довольно, надо просто бежать, и хватит пиротических фокусов, они отнимают слишком много сил. В коридоре кипела паника. В этом хаосе Штернберг уже не способен был слышать ничьих намерений. Пересиливая себя, он выглянул: двое уцелевших засели с автоматами на лестнице и, стоило ему показаться, открыли бешеный огонь. Ещё один успел скрыться в соседней комнате, в спальне, прежде чем Штернберг нажал на спусковой крючок. А когда попробовал подпалить тех, на лестнице, кто-то из них ответил на его намерение таким мощным ментальным ударом, что его зашатало, и во рту появился кровавый привкус. Вместе с тем он ясно услышал чью-то мысль о гранате, ринулся за сейф — как раз вовремя: что-то ударило в пол, потом ещё раз — и взрыв разнёс вселенную в клочья. Совершенно оглохший, и физически, и ментально, Штернберг сидел на обломках стекла за сейфом и беззвучно стенал от отчаяния. Нападавших было много, слишком много.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
